Так и случилось. Началось с того, что Потапов попытался освободиться от бомб. Но это ему не удалось, так как бомбы и их взрыватели были заблокированы предохранительными чеками, которые должны были сниматься только перед взлётом обслуживающим персоналом. Следующий неприятный момент: по всей вероятности, были серьёзно повреждены шасси при ударе о топливозаправщик, и посадить повреждённый самолёт теперь было большой проблемой не то что с бомбами – даже пустой. Кроме того, при подходе к линии фронта активизировались вражеские истребители и прифронтовые зенитки. Благо, снова выручила густая облачность. И только когда была линия фронта пройдена, погода, как по заказу, сжалилась над бедолагами. Облачность постепенно рассеялась, и выглянуло солнце. Но тут же появилась другая напасть, чего меньше всего могли ожидать беглецы. Их атаковали… наши истребители. Потапов раскачивал самолёт по крену и на чём свет ругал своих собратьев по крови, которые так лихо приноравливались его сбить. Раскачивая самолёт по крену, пилот выполнял кодекс лётных положений, давая понять, что он сдаётся. Разведчики с недоумением слушали его неистовую ругань и не понимали, зачем он так лихо раскачивает самолёт из стороны в сторону. Но когда одна из очередей прошила обшивку фюзеляжа, исковеркав некоторые приборы и, по счастью, не задев разведчиков, ребята поняли нависшую опасность быть сбитыми своими.
– Это же наши, краснозвёздные! – в изумлении прокричал Егор. – Зачем они бьют по нам?
– Зато мы с крестами, – перекрикивая его, возразил Потапов. – Они уверены, что мы летим отбомбиться по их аэродрому.
– Потапыч, Андрюха! Ну придумай же что-нибудь, – в один голос закричали разведчики.
– Мне что, на крыло выскочить с воздушными поцелуями? – закричал Потапов. – Вот уроды, а! Ну точно собьют.
И лётчик начал сильнее раскачивать тяжёлую и неуклюжую машину по крену.
И это возымело действие. Наконец-то наши истребители поняли, что враг добровольно сдаётся. Взяв в клещи фашистский бомбардировщик, лётчики повели его на посадку к своему аэродрому. Всё это было здорово, кроме одной нависшей угрозы – повреждённого шасси. Потому что если шасси не выдержит и сломается при посадке, то взорвутся все бомбы, расположенные в бомбоотсеке. Об этом знал только Потапов, остальные пребывали в такой эйфории от счастья, как будто они вернулись с Марса, ну или, по крайней мере, с Луны. При подходе к аэродрому сопровождающие истребители заметили повреждённое шасси и знаками предложили уйти на второй круг.
– Чего это они?! – с досадой произнёс Егор. – Ведь ты же хорошо зашёл на полосу.
– Значит, не очень, – зло проговорил Потапов.
Внимательно осмотрев повреждённое шасси, наши лётчики категорически запретили сажать самолёт на аэродром во избежание вывода его и базирующихся на нём самолётов из боевого состояния. И это было жестокое, но правильное решение.
Как единственную и жёсткую альтернативу они предложили сажать тяжёлый бомбардировщик на некогда распаханное поле, которое они «любезно» предложили.
– Брезгуют нами, не хотят мараться, – успокоительно прокричал Потапов.
Но все поняли истинную причину. А Егор несильно ударил Потапова в плечо и, глядя в глаза, произнёс:
– Что, шасси?
Потапов медленно и как-то грустно кивнул, затем отдал штурвал от себя. Егор немного постоял над ним, обняв за плечи, затем медленно перешёл к своим товарищам.
– Держитесь, ребята. Даст бог, ещё свидимся, – тихо произнёс Егор.
Тяжёлый пассажирский «Боинг» слегка встряхнулся, как бы проснувшись от долгого автопилотного сна, затем, клюнув носом, стал медленно снижаться. Внизу показался большой город, сияющий тысячами разноцветных бриллиантов на фоне чёрного бархата ночи.
Стюардесса на нескольких языках объявила просыпающимся пассажирам, что их самолёт через несколько минут приземлится в столице объединённой Германии городе Берлине.
Несколько заспанных пассажиров потянулись в хвост самолёта.
– Ну вот и всё, Лидочка, дальше рассказ не получится, нужно готовиться к посадке.
– Ничего, дедуль, у нас ещё будет обратный путь.
– Обязательно Лидочка. Если останусь жить, расскажу такое.
– Расскажешь, расскажешь, Егор Иванович, а пока не раскисать, – перебив деда, проговорила Лида.
Неожиданно с ближайшего кресла к ним подошёл молодой человек в потёртом джинсовом костюме. Вызывающе жуя резинку и как-то странно запрокидывая голову, он склонился над Лидой и, глядя на орденские планки Егора Ивановича, то ли прожевал, то ли проговорил:
– Дед, продай свой прикид вместе с настоящими цацками – не обижу, хорошо заплачу. Это ж почти антиквариат, сейчас ни на одной барахляндии такого не сыщешь.
И он, бесцеремонно протянув руку, начал оценивающе ощупывать орденские планки на груди Егора Ивановича.
Лидочка согнула пальцы и ногтями резко провела по оголённой руке парня.
Тот, словно ошпарившись, резко отдёрнул свою оцарапанную руку, на которой остались длинные белые полосы.
– Ты че, телка!? Офонарела!? Больно же!
Сделав страшную гримасу, генеральская внучка прошипела парню в лицо:
