чемоданам. Эркемен отчужденно взглянул поверх Васиной головы, будто не узнал
приятеля, и братья опять пошли в подъезд, молча посторонившись перед выскочившим
Борькой.
‐ Что это они? ‐ живо спросил Борька, оглядываясь на хлопнувшую дверь.
Вася пожал плечами, хозяин телеги нехотя открыл рот:
‐ Карыма ночью сажали. Домой едут ‐ Ойротия.
Эркемен с Николаем вывели под руки мать, ее коричневое морщинистое лицо было
неподвижно, рот сжат, и из немигающих, вырезанных в тугой коже глаз стекали слезы.
Она села на телегу, братья вместе с возчиком двинулись рядом.
‐ Пока, ‐ тихо сказал Вася.
‐ Эркемен оглянулся, его индейская физиономия дрогнула, он разжал челюсти:
‐ Пока.
‐ Пойдем, ‐ испуганно прошептала Эля, дергая Васю за рукав.‐ Опоздаем.
Телега, мягко громыхая по застывшей грязи двора, втянулась в узкий туннель. Ребята
шли за ней, пока она не повернула на Красный проспект, к вокзалу, а они втроем пошли
по Коммунистической, мимо темно‐серого здания, куда отвезли ночью маленького, кривоногого Усургашева.
Через несколько дней Вася прочитал в «Советской Сибири»: «Японо‐фашистский
шпион Усургашев хотел надеть на трудящихся Ойротии ярмо байско‐зайсанской
эксплуатации»
‐ Знаешь, что Усургашев арестован? ‐ спросил он у отца.
Тот цыкнул губами и ответил так коротко, как никогда не отвечал:
‐ Да
‐ Он тоже, что ли, оппозиционером быт?
‐ Никогда не был.
‐ Теперь врагами стали не только оппозиционеры?
Папа сухо сказал:
‐ У нас враги ‐ фашисты.
II
Лида шла из театра вместе с Хитаровыми, и перед глазами ее еще отпечатывались
сцены в бараке и в Беломорской тайге, еще стоял в ушах то ядовито‐вежливый, то
истерически пронзительный голос Кости ‐ капитана.
С семейством Хитаровых Лида сдружилась и полюбила бывать у них. Она не
отягощала хозяев, и они не угнетали ее показной суетливостью. Если они пили чай, то
ставилась на стол лишняя чашка, только и всего. Если Петр Ильич читал газеты, то и
разговор завязывался о последних новостях. А новостей было много, это было щедрое на
новости
время. В декабре на Чрезвычайном 8 Всесоюзном съезде Советов Сталин
провозгласил, как всемирно‐исторический факт, завершение первой фазы социализма.
Давно
ли грозное слово «прорыв» господствовало на страницах газет? Прорыв в Кузбассе…
Прорыв на Сибкомбайне... Прорыв на транспорте... Конечно, действовали и вредители, но
больше было неумения, безграмотности, расхлябанности. И вот теперь вместе с могучей
индустрией выросли опытные кадры, кадры стахановцев, научившихся трудиться по‐
социалистически.
Давно ли построен Беломорканал? А полтора месяца назад заполнен водой на всем
своем протяжении новый канал ‐ Москва ‐ Волга. Давно ли взлетел в небо стратостат
«СССР»? А теперь уже не на воздушном шаре на советском военном самолете Владимир
Коккинаки побил мировой рекорд высоты, поднявшись в небо на 14,5 километра. И
мальчишки во дворе, в том числе и Вася, распевают неизвестно откуда взявшуюся
песенку:
А несколько дней назад экспедиция во главе с Отто Юльевичем Шмидтом на
самолете, пилотируемом Героем Советского Союза Михаилом Водопьяновым, достигла
Северного полюса. Там начала действовать дрейфующая станция «Северный полюс‐1», и
имена Папаиина, Ширшова‚ Федорова, Кренкеля в тот же миг стали известны всему миру.
Если бы Лида писала публицистическую статью, то она непременно употребила бы
такой образ: индустриально‐колхозная основа социализма ‐ это взлетное поле, с которого
взмывают один за другим к всемирным подвигам Герои Советского Союза.
Хитаров, подбирая потактичней слова, говорил, что, кажется, где‐то этот образ уже
промелькнул,‐ и тут же добавлял, что это очень точный образ и он только еще рождается
в прессе.
Иногда Лида отнекивалась от приглашения, опасаясь быть в тягость, и чувствовала, что Хитаровым неприятен ее отказ.
С Надеждой Ивановной потому было приятно, что она не навязывалась, как многие
другие женщины, поскорее в подружки, не выкладывала тайны своей души в обмен
на чужую душу. Хитаровы, к тому же, были завзятыми театралами, что совсем
сблизило Лиду с ними. Вот уже четвертый сезон работал в Новосибирске отличный театр
«Красный
факел». Это название он получил не здесь, он привез его из Одессы, где зародился
еще в гражданскую войну, и тем удивительнее было, как это название подходит
Новосибирску, как ассоциируется оно с тем факелом, который трагическая рука вознесла
возле дома Ленина.
Театр гордился, что у него есть артист Иловайский. Лида любила видеть на сцене его
взметнувшуюся ввысь фигуру и высокие приподнятые плечи, как сложенные крылья у
орла. Он играл Гамлета, и Лида, конечно, сравнивала его с Качаловым, и все же не могла
так прямо сказать себе: «Далеко ему до Василия Ивановича». Просто это был другой
Гамлет, не юноша, а мужчина, и не столько он был раздираем сомнениями
справедливости своей мести, сколько мучительно обдумывал каждый свой шаг на пути к
ней. Тот юный, мятущийся Гамлет был ей несравненно ближе. И вообще, Качалов ‐ это
