квартал. Центральная часть верхних этажей отступала от общей плоскости стен, выделяя
мощность граненых углов, схваченных длинными каменными бал‐
конами. Он был похож на дворец. В просторных его подъездах бесшумно ходили
лифты.
Кое‐кто из Васиного дома переехал в этот дом, на пример, Левка Кузнецов.
Вася часто забегал сюда и часок‐другой валялся с книжкой на диване. И если отец
был дома, им обоим одинаково приятно было вот так заниматься своими делами
и чувствовать друг друга рядом. Но все это было не то, что в Томске: там он жил, а
здесь только ходил в гости. Да и Джека не привезли в Новосибирск, продали. Вася
с Элькой были уверены, что сделала это тети Роза, которая недолюбливала Джека.
Нет, материнская квартира была куда роднее. Мама с Элькой поселились вместе, отдав ему бывшую детскую. Тут было все свое, обжитое ‐ и продавленная кровать, и
залитый чернилами стол, и длинная деревянная полка с книгами, повешенная над
кроватью с таким расчетом, чтобы не вставать, а только приподняться,‐ и, взяв любую книгу опять упасть на полушку и читать себе да читать.
После отъезда бабушки в доме появилась Мотя, скуластая сибирячка. Когда она
смеялась, то рот растягивался до ушей полукругом, который точно соответствовал
нижнему обводу лица.
Теперь не надо было торчать в очередях. Вместо прежних укромно приткнувшихся у
магазинов надписей ‐ «Закрытый распределитель», ‐ нарядно ‚заиграли голубым фоном и
желтыми буквами непривычные вывески: «Гастроном». От одного их вида красивее стали
улицы. Мама с совещаний не носила больше бутербродов и конфет. В любом
«Гастрономе» навалом лежали и колбасы, и ветчина, и шоколад.
Мотя притаскивала полные корзины провизии, мама по вечерам иногда садилась с
ней подводить итоги.
‐ А, язви тя!‐ говорила Мотя своим резким, громким голосом.‐ Поди‐ка не возьму
себе.
‐ Что вы, что вы! ‐ ужасалась мама.‐ Я вовсе не хочу проверять вас! Я себя проверяю, чтобы хватило до зарплаты.
Вася ухмылялся‚ слыша из своей комнаты эти разговоры. Когда мама звала Мотю: Мотя, идите, пожалуйста, сюда!
Та появлялась с неизменным вопросом:
‐ Кого ревешь?
Так у них и утвердился постоянный статут взаимоотношений: мама называла Мотю
на «вы» и по имени, а та обращалась к ней на «ты» и по имени и отчеству.
Едва успевал Вася войти в дом и запустить в комнату портфель, чтобы он упал на
кровать, как Мотя кричала из кухни:
‐ Садись‐ка, суп простынет!
‐ Ну‐у, Мотя, зачем же ты налила? ‐ пытался урезонить ее Вася. ‐ Я еще не умылся.
‐ Мойся‐ка да поворачивайся!
Вася усмехался, метал головой и спешил поворачиваться. С осени школа из тесного
домика на проспекте перешла в трехэтажное здание на тихом месте. Теперь Вася
не переходил Красный проспект, а шел по вновь застроенной Коммунистической
улице ‐ мимо серого, со свежей отделкой, здания УНКВД, мимо его многоэтажного
жилого дома, мимо клуба Дзержинского и спортивного клуба «Динамо» имени
Менжинского, потом сворачивая, проходил мимо Краевого управления милиции. На пути
между школой и домом вырос целый городок НКВД. И вполне понятно, что шефом над
школой оказалось именно Управление Наркомата внутренних дел. Ребята радовались
этому, потому что в школе было создано общество «Юный динамовец» и разрешены
тренировки в клубе «Динамо». А главное, что‐нибудь да значило право носить почетную
форму: белые трусы и майки с голубою лентой на груди!
В классе было много новеньких, но ядро его состояло из «старичков», вроде Васи и
Сони Шмидт. Соню приняли в комсомол. Кажется, она была постарше других, и в
середине зимы ей исполнилось пятнадцать лет. Она была единственной комсомолкой в
пионерском классе, который последний год носил красные галстуки.
Оказался вместе и Борька Сахно. Румяный и голубоглазый, буйный, когда можно, и
подтянутый, когда нужно, он весело задирал девочек на перемене.
У Васи такие свободные отношения с девочками не получались. Они в свои
четырнадцать лет были крупные, словно взрослее своих сверстников‐ребят, и что‐то
мешало так бесцеремонно хватать их, как это делал Борька.
Побывав однажды в школе, мама сказала:
‐ Как безобразно мальчишки ведут себя с девочками! Я подумала: неужели и мой
сын опускается до такой пошлости? Мне хочется, чтобы ты на всю жизнь понял, что
ничего нет на свете святее и красивее женщины!
‐ Ладно, прекрасно понимаю.‐ буркнул Вася.
Ему было неприятно, что мама вторглась во что‐то неприкасаемое, для него самого
еще невыразимое никакими словами.
А тетя Роза как‐то при папе, задумчиво поглядывая на Васю, сказала, будто его и не
было рядом:
‐ Знаешь, Вася ‐ красивый, парень. У него глаза красивые и губы, и даже затылок
красивый. Девочки, ох, будут за ним бегать!
Папа насмешливо сказал:
‐ Давай, давай, воспитывай!
Вася покраснел, не спеша поднялся со стула, будто просто пришло время встать, а на
самом деле, он почему‐то меньше краснел, когда стоял или ходил, а сидя совсем
невозможно было справиться с краской. Ему неприятно было, что тетя Роза. по своему
обыкновению, ни с того, ни с сего смутила его, но рассердиться не сумел.
До сих пор он сокрушенно поглядывал в зеркало на свою худую, смуглую
