необходимости сплошной коллективизации целых селений и районов. Голое
раскулачивание не решает проблемы, ибо пока существуют индивидуальные хозяйства, они, как учил товарищ Ленин, неизбежно будут выделять капиталистические элементы.
‐ Кулак старается уморить нас голодом. Он поджигает колхозы и стреляет в наших
людей, а на конференции нашей партии приходится доказывать, что мы не должны
принимать кулака в колхозы! ‐ патетически потрясал руками третий
‐ Это образец схоластического мышления, ‐ сердито возражал ему четвертый. ‐ Вы на
расстоянии пытаетесь одним махом разрешить всю классовую борьбу. Задача в том, чтобы усилить контроль над колхозами и внутри их.
Делегат Нижневолжского края меланхолически поведал, как крайком пытался
привлечь к хлебосдаче зажиточные элементы: забронировали за ними промтовары, прокричали глотки, приветствуя тех кулаков, которые сдавали хлеб, водили их в кино и
фотографировали. Заготовили всего три миллиона пудов, и хлебосдача скатилась к нулю.
Пришлось пускать финансовые рычаги, применять бойкот, сажать спекулянтов и
перекупщиков.
‐ Так из месяца в месяц мы врастали в чрезвычайные меры, ‐ заключил он под смех
делегатов.
Иван поглаживал виски. Неспокойная ночь дала, наконец, себя знать. Он уже не в
силах был следить за всеми извивами взаимоисключающих доказательств. Он ждал
выступления Сталина, но Сталин так и не выступил на конференции.
Иван устало вспоминал давнишние слова воронежского секретаря губкома о том, что
революция торопится отставить жестокость и месть. Жестокость! Да, она была в речах
делегатов. Но не месть. Борьба оказалась изнурительней‚ враги ‐ живучее и упорней, чем
казалось это в дни революции и даже гражданской войны.
Заполночь конференция приняла резолюцию по докладу Калинина, а спорный
вопрос передала на дальнейшее изучение в Политбюро.
Споры шли на трибуне, а теперь они продолжались в голове каждого делегата. Так, по крайней мере, чувствовал Иван. Он признавал правоту Калинина: кулак, отдавший в
колхоз свое хозяйство, социально уже не кулак, и тут уж надо смотреть за каждым
Иваном или Петром индивидуально ‐ саботажников и вредителей вылавливать, перевоспитавшихся оставить в покое. Но, примеряя это к своей практике, Иван видел: никаких сил не хватит возиться с каждым «бауэром» в отдельности.
В общем, пусть эти споры о правильных большевистских методах коллективизации
разрешает Политбюро, тут Ивановой головы не хватает.
Есть дела потревожнее ‐ родилась новая оппозиция, которая требует совсем не
трогать кулака и в колхозы не вовлекать, оставить со всем его хозяйством, чтобы он сам
постепенно врос в социализм.
Сколько уже всяких оппозиций пришлось пережить ‐ и с Тверцовым боролся, и с
троцкистами, и с левыми. У анархо‐синдикалистов социальной базой были
деклассирование пролетариата, безработица и разруха, доставшиеся от гражданской
войны‚ троцкисты несли в партию влияние городской мелкой буржуазии и буржуазной
интеллигенции. Ни те, ни другие не базировались на кулачестве, но весь личный опыт
Ивана, все его воспоминания о болезненных ударах от врагов и о ярости собственных
ударов в ответ выработали такое восприятие, что и тверцовы, и троцкисты, и кулаки
представлялись единой враждебной силой, ненависть к которой не убывает с годами.
Конечно, это было субъективное восприятие, но теперь‐то действительно оппозиция
стакнулась с кулачеством. Да ведь это только эсеры делали, которые себя хоть
коммунистами не называли.
Даже Тверцов потускнел перед таким предательством. Выгнали его из партии, вышибли из‐под него социальную базу ‐ и присмирел старик, затерялся. Лида писала, что
работает статистиком в Облстатуправлении, вот и правильно, пусть на пользу социализму
крутит арифмометр и не шляется в трибунах...
Медленно поднимаясь по ковровой дорожке, устилающей лестницу «Балчуга», Иван
мучительно хотел, чтобы дверь на его стук распахнула мать, глухая мать, которая не
услышит стука. И за ее спиной он увидел бы Лиду, а на диване ‐ Васю и Эльку. Он бы сгреб
их в объятия и всплакнул бы с матерью. Он прижал бы голову к Лидиной груди и сознался
бы ей, что совсем растерян от всей этой запутанности жизни. Лида любит такие его
порывы, бережно прижимает к себе и становится молодой и влюбленной...
Дежурная по этажу, зевая, протянула Ивану ключ от номера…
Лида боялась, чтобы дети не заразились, не заболели в дороге, поэтому потратилась
на купе в мягком вагоне. Все время она оберегала их от сквозняков, не открывала окно, но сейчас, когда за Каширой поезд прогрохотал через Оку, она ничего больше не могла
поделать с собой.
Она отсадила детей спиной к движению поезда, между снятыми уже чемоданами, и
умоляющими жестами попросила Елену Ивановну сесть подальше от окна; за жесткие
ремешки спустила тугую, глухо стукнувшую раму и отрешилась от всего, как только ударил
в лицо лесной влажный воздух Подмосковья.
Под скорый стукот колес, который, ворвавшись снаружи, стал звонче, все так же
плыли большие березы, такие же, как за Окой, окутанные нежно‐зеленой дымкой только
что распустившихся листьев, такие же оборчатые елочки с густым, устоявшимся цветом
