хвои, те же плотные осиновые лески, от которых темнело в купе. Но теперь невозможно
было на них наглядеться.
Глаза ловили мелькающие названия маленьких станций, за которыми распластались
на косогорах деревни с черными избами. Михнево, Домодедово, Расторгуево, Бирюлево ‐
в этих давних, кряжистых названиях не было поэтичности, с какой назывались украинские
местечки, но они были такие родные, такие московские, корнями вросшие в эту землю. В
стороне схоронились за увалами Горки, из которых Ильич по этой самой железной дороге
прошел свой последний путь в Москву...
Когда мосты загрохотали не только над речками, но и над асфальтовыми дорогами и
мостовыми, над рельсами поперечных путей, когда впереди в сизой дымке начали
угадываться прямые линии строений и вдруг солнечной точкой высоко блеснула первая
золотая луковка еще невидимой церкви, Лида заплакала, улыбаясь подрагивающими
губами. Слезы текли, раскатываясь по щекам от ветра, и было сладостно и легко. И стало
бы совсем хорошо, если б разрыдаться в голос.
Иван в это время прохаживался по перрону Павелецкого вокзала и занимался тем, чем занимаются все встречающие: мучил себя ежеминутным подглядыванием на часы.
Нервно позевывая, он разглядывал стены и окна тихого вокзального здания и
размышлял о том, что Павелецкий ‐ чуть ли не самый маленький вокзал в Москве, но
самый священный. Отсюда Москва провожала Ильича последний раз по всем своим
улицам, от Кожевников до Охотного ряда.
Где теперь тот поезд, который пять лет назад, в полнейшей тишине, стараясь не
пыхать паром, подходил к этому узкому перрону?
Вся партия истосковалась по Ильичу. Был бы он на конференции, сидел бы на
председательском месте ‐ куда меньше было бы ненужных, опасных сейчас
противоречий и споров! Он разрешил бы их мудрым словом, которому верил весь народ.
С каким насмешливым сожалением вспомнил Иван себя ‐ молодого, огорошенного
поражением мальчишку. Тогда, после Медового, он вздумал не согласиться с Лениным, ему казалось, что можно только наганом разрешить все противоречия. Да и один ли он
этакий петух был в партии! А Ильич указал такой путь, что основная масса крестьянства
разом повернула к советской власти, и теперь уже ничто не отвратит крестьян от нее. Да
на что ни взгляни ‐ всюду Ленин заложил такой фундамент, что отныне не найдется
вовеки ни империалистов, нм оппозиционеров, у которых достало бы сил поколебать этот
фундамент.
Ильича, Ильича бы увидеть на конференции! Вот вошел бы он в зал, присел бы с
листочком и карандашом на ступеньки трибуны, как сидел на ЛП Конгрессе Коминтерна, и от неистового облегчения задохнулись бы на миг сердца делегатов.
Последние годы в партии стали говорить: «Вожди». Не слишком ли много появилось
вождей, которые примеривают на себя Ленинское наследство? Оно им не по плечу, они
путаются в нем и спотыкаются во все стороны.
Правильно говорил Сталин на пятнадцатом съезде, что у нас на крутых поворотах
уже немало вождей выпало из тележки. Когда ‐ то выпал Плеханов, потом ‐ Алексинский
и Богданов, после революции с треском вывалился Троцкий, вслед за ним ‐ Зиновьев и
Каменев. Каждый из них лихорадил партию, пытался ее расколоть, истощал ее силы во
фракционности. И вот ‐ опять. Теперь вылетают вон из тележки Бухарин, Рыков и Томский.
Вчера, после доклада секретаря ЦК Молотова об объединенном пленуме ЦК и ЦКК.
стало ясно, что уже целый год эта тройка ведет возню в Политбюро и Коминтерне.
Бухарин тайно встречался с исключенным из партии Каменевым, чтобы создать блок для
изменения состава Политбюро и политики ВКП(б). Эта тройка пыталась противопоставить
профсоюзы ‐ партии и московскую организацию ‐ Центральному Комитету. Она связана с
правыми элементами в Коминтерне, а по отношению к кулаку солидаризировалась с
Фрункиным.
Когда это кончится? В партии нужен мир, чтобы вести войну с остатками капитализма
в СССР. В партии нужен мир, чтобы противостоять войне, которой грозит
капиталистическое окружение. Столько неохватимых дел! А тут цепляются за колеса, пихают палки, забрасывают грязью. Надо обрубить руки и разогнать мешающих. Надоело
дерганье партии, осточертели вываливающиеся вожди... Ясно, что правые рухнут. как
только будет выбита их социальная база‐кулачество. Но когда это будет, если даже
конференция еще не договорилась о методах ликвидации последнего эксплуататорского
класса? Как воссоздать на ленинских основах единство партии? Над этим, наверное, думает каждый большевик.
Когда‐то воронежский секретарь говорил, что партии нечего бояться фракционеров, ибо она права и сильна. Да! При Ленине их не боялись, при Ленине даже Троцкий не
пускался во все тяжкие, как отважился пуститься потом. А теперь в докладе Молотова
просквозил если и не страх, то какая‐то тень его, какая‐то обостренная обеспокоенность, будто секретарь ЦК обличал людей, которых сам побаивался...
Может быть, снова нужен одни вождь, как было при Ленине? Может быть, хорошо, что такой человек все более выявляется, что его рука все властнее ложится на руль партии
и страны?
Дальше этого не шли взметенные, растревоженные мысли...
