другими женщинами. Эго чепуха, она и сама пришла с другим мужчиной.
Она долго смотрела в меню, где без всякого выбора перечислялись два блюда
сегодняшнего обеда. Она пыталась разгадать, что же сейчас на сердце у Ивана, и как бы
проецировала на него свои переживания ‐ и ужасалась: ведь и ему, конечно, хочется
бежать от нее, ведь над ним висит угроза неопубликованной статьи, ему тоже хочется
отдохнуть душой, утомленной семейным разладом.
Кто их знает, что это за женщины (правда, их физиономии изредка мелькают на
разных совещаниях)! Может быть, они без семьи, может быть, они и ловят таких, кто
устал с принципиальными женами?.. Лида чувствовала, что ревнует Ивана, унизительно и
мелко ревнует...
Она уж и не помнит, как закончила тот обед.
Гордость не позволила спросить мужа об этих женщинах и упрекнуть за то, что не
взглянул на нее. А сам Иван ничего не сказал, будто, действительно, не видел жену в
столовой. И это лишь усилило подозрения. С тех пор, когда они бывают близки, ей все
кажется, что не по ней соскучился муж, а только по ее телу, может быть вообще по телу ‐
женщины, и вовсе не обязательно, что этой женщиной оказалась жена.
Лида читала у Маркса, что между людьми коммунистического общества будет
прозрачная ясность отношений. Эти слова были для нее как символ веры: прозрачная
ясность отношений! А если ее нет, если все мутно и неверно, то мельчают и уродуются
чувства, и место любви занимает ревность. Должно быть, ревность‐это и есть
изуродованная замутненностью отношений любовь. Разве она думала когда, что унизится
до таких некрасивых и мелких страданий!..
...Все это случилось месяца полтора назад. А позавчера, когда наконец‐то сдали
статью в набор для сегодняшнего номера, она убедилась, что напрасны были и та ужасная
ночь, и ее принципиальность перед мужем, и унижение ревности. Иван все равно
победил, сам не зная об этом до сегодняшнего утра, пока не прочитал газету.
Ведь позавчера редактор, поморщившись‚ вычеркнул концовку, в которой Лида
критиковала Москалева.
Это называется принципиальностью? ‐ спросила Лида, глядя на синие кресты от
редакторского карандаша. ‐ Сталин в своей статье, невзирая на чины, бьет по всем
перегибщикам.
Лицо редактора осталось неподвижным, он только поднял тяжелые, набрякшие
веки, помолчал и снова опустил их, глядя на перечеркнутые листки.
‐ Когда Сталин прошлой зимой был у нас в Сибири, он поснимал уйму секретарей, председателей и прокуроров за медлительность в карательных мерах. Многих из них
тотчас поарестовывали. Знаете вы об этом?
‐ Слышала мельком, но думала ‐ преувеличивают.
Редактор сказал чуть грустно, с упреком:
‐ Мне довелось в двух районах на Алтае сопровождать Сталина.
Лида чувствовала себя пришибленной... Вот и кончился ее спор с мужем. А так‐то
легко быть победителем, Иван, так не прибавится к тебе уважения...
‐ Но... как это... совместить с его статьей? ‐ спросила Лида. ‐ Не знаю.
С тех пор Лида все думает, все пытается оправдать разлад у вождя между словом и
делом, но только и вытекала из этого разлада невероятная дилемма: или Сталин
публичным гуманным жестом прикрывает жестокость своей политики, или он искренне
требует от других соблюдения законности, считая, что для него‐то законы не писаны.
Такого еще не было в партии, такое невозможно было при Ленине...
...Вот он, победитель, позади охорашивается перед зеркалом. Он спозаранку
побрился, вычистил сапоги, Елена Ивановна подшила ему свежий подворотничок к
гимнастерке. Словно собирается не на службу, а на свидание
Звякнул флакон, запахло духами.
‐ Оставь в покое мои духи, ‐ сказала Лида, страдая от мелочности собственных
подозрений.
‐ Я чуток,‐ попросил Иван. ‐ Поеду на съезд ‐ опять привезу.
‐ Не уверена, что они будут предназначены мне.
После короткой паузы Иван спросил:
‐ А кому же?
Эту паузу Лида еле переждала и лишь тогда обернулась. Иван пригнулся к зеркалу, которое было прислонено к стене, а снизу упиралось в гвоздики, вбитые в туалетный
столик. Лида увидела вблизи упрямый затылок мужа, а в глубине ‐ отражение лица: чисто
выбритую скуластую щеку и карий глаз, жестко глядящий на нее из зеркала.
‐ Ты вот что, сказал Иван сквозь зубы. ‐ Статейку твою резанули, так ты на меня
взъерепенилась?
Молодой и кудрявый, в поскрипывающих сапогах, в отглаженной гимнастерке, на
которой были разогнаны складочки, он пошел к двери и, прежде чем открыть ее, прибавил весело, примирительно:
‐ Поперед батьки в пекло сунулась ‐ вот и вся ситуация.
Лида, с тоской ожидая, что он уйдет, сказала:
‐ Все вы сильны задним умом.
Иван усмехнулся:
‐ А у тебя все‐таки правые настроения, ей‐богу!
‐ Зато за ваши левые Сталин вас стукнул.
‐ Ну‐ну! Я сам стукнул Боброва с Ковязиным.
Он вышел, в коридоре его голос смешался с детскими голосами, что‐то любовно
проговорила Елена Ивановна. Щелкнул замок входной двери. Лида сидела, закрыв глаза, ощущая лицом теплую струю солнца через круглую отдушину в замерзшем окне, и
казалось ей, что Иван ушел навсегда.
Скоро и Лида собралась из дому. В редакции она будет заниматься тем же, чем и
Москалев в своем окружкоме, семфондом, дефтоварами и ликвидацией кулачества, как
