Через несколько дней Лиду вызвали в крайком ВКП(б), в сектор печати. Вместе с
заведующим сектором ее встретил Петр Ильич Хитаров.
Он пошел навстречу Лиде своей обычной походкой, выпрямившись, почти не двигая
руками, размеренно и бесшумно. Эта походка придавала неожиданную солидность его
легкой и складной фигуре.
‐ Мы тебя, Лидия Андреевна, подгоняли под разные проценты‚ ‐ сказал он, лукавя
маленькими глазками из‐под торчащих бровей. ‐ Процент по партстажу ты нам
повышаешь, все‐таки с восемнадцатого, процент по образованию и того более ‐ высшее.
Не шутка! Таковых из всего партактива края наскребли три процента. А как ты понимаешь
женский процент ‐ уж и говорить нечего.
‐ Я настолько разбита по процентам, что самостоятельно и соображать перестала‚ ‐
засмеялась Лида,‐ О чем это ты, Петр Ильич?
Завсектором, поджидавший Лиду стоя за столом,
тряхнул ей руку своей темной рукой старого печатника с пожизненными следами
свинца и краски.
‐ Шутит все Хитаров‚‐ сказал он.‐ Не по процентам, а по существу решено назначить
вас в редакции завотделом партстроительства.
Лида испытала что‐то вроде испуга, первым порывом было ‐ немедленно отказаться.
‐ Ваши слова больше похожи на шутку, чем шутка Петра Ильича‚‐ сказала она, еще
улыбаясь.
‐ А это как вам угодно. Завтра надо принимать отдел.
Лида без приглашения села и с укором посмотрела на Хитарова:
‐ Такой измены, Петр Ильич, я не ожидала от тебя.
‐ Я изменяюсь, но не изменяю, как писала Зинаида Гиппиус‚ ‐ ответил Хитаров.‐ Тьфу‚
согрешить ты меня заставила ‐ контрреволюционерку процитировал.
Не было для Лиды тягостней муки, чем руководить. А после Кожурихи ‐ когда она
растеряла своих подчиненных, одного убитым, другого раненым, самая мысль о
руководстве была невыносимой. Ее удел ‐ выполнять задания, беспрекословно, точно, весомо. Неужели партии необходимо, чтобы она была руководителем?
Она продолжала смотреть на Петра Ильича, сама не замечая этого. Тому было
неловко под ее взглядом, он отошел к подоконнику и, облокотясь, стал рассказывать о
забавных ляпсусах в окружных газетах.
‐ Вот сукины дети! ‐ посмеивался завсектором. «Хряпаем, товарищи...» Ничего себе ‐
заголовочек! Как же я не приметил?
Лида почувствовала, что они просто пережидают паузу, дают ей оправиться от
неожиданности и больше ничего. Ни убеждать, ни спорить не собираются. Они признают
единственный ответ: «Да». Любой другой их не интересует, просто они и не допускают
его.
Как их отговорить от их решения? Единственное, что будет убедительно, ‐ это
искренне сказать: «Я ненавижу руководить кем‐то или чем‐то. Я люблю думать, писать, смотреть, разговаривать с людьми. Я журналист, а не руководитель». Но если сказать так, то тотчас же услышишь: «А зачем вступала в партию? Ты разве вступала затем, чтобы
делать то, что хочешь сама, а не то, что нужно партии?»
Лида опустила глаза, к облегчению Петра Ильича. Она вспомнила, как давала клятву
молодому, с юношескими усиками, секретарю уездного комитета, что никогда не спустит
плеча, чтобы переложить свою долю тяжести на плечи товарищей. Она вспомнила
секретаря укома, как совсем другого человека, вовсе не того, с которым утром молча
разошлись по своим делам.
‐ Хорошо‚ ‐ сказала она, ‐ завтра приму отдел.
Иван прощался с округом. Последний раз ехал он по нессохшему без дождей
глинистому тракту и глядел на серую полосу пропыленной травы за обочинами, на
грязные листья придорожных колков. Вдали виднелась Обь, даже под ярко‐голубым
июльским небом она отливала мутным, будто тоже подернулась пылью цветом. Иван
вспоминал нарядную Томь, украшенную лесами и чистыми песчаными косами. Теперь
она во всем своем нижнем течении, от устья до Юрги поступает в его, как говорится, распоряжение, потому что его назначили в Томский горком.
Когда неделю тому назад, ХVI съезд партии утвердил решение ЦК о ликвидации
округов, как ненужного средостения между районом и краем, то Иван, сидя в кресле
делегата съезда, вдруг ощутил непривычное и расслабленное чувство своей ненужности.
Даже слова Сталина о том, что округа вынесли на своих плечах громадную работу и
сыграли историческую роль‚ не разогнали этого чувства. Прекрасно понимал Иван, что
ненужным стало место, а вовсе не человек, не он, Москалев. Но так сроднишься с местом, так стараешься быть на нем необходимым непрерывно, каждую секунду своей жизни, что
на какой‐то момент и впрямь покажется, будто стал ненужным ты, а не место.
Москалев сгоряча не согласился с решением ЦК. Ему казалось, что ликвидируется
главное звено в структуре партии, что может даже что‐то рухнуть от этого. Но когда он
услышал в орготчете ЦК об орловском деле, то ему стало неловко за явно субъективное
преувеличение своей роли. Секретарь окружкома Дробенин арестовал всех членов бюро
горкома в Орле, пришив им оппозицию. А вся‐то оппозиция заключалась в том, что они
выступили с критикой окружкома Дробенин думал, что если его тронуть‚ так это уже
значит разрушить партию.
Но его исключили из партии, и ничто не дрогнуло от этого…
Жара и покачивание рессорной коляски нагоняли дрему. Впереди на высоком
