Лида опустила глаза, чтобы не выдать внезапной настороженности, но тут же
подняла их, доброжелательно посмотрела в лицо инженеру. Ей вспомнился старик в
Кожурихе, которого она приняла за кулака, а старик‐то оказался наш,
‐Я слушаю ‐ сказала она как можно мягче. чтобы не спугнуть откровенности.
‐ Вы правы, легко у нас приклеивают ярлыки. Возьмите хотя бы таких людей, как я, имеющих отношение к планированию. Ну, прямо же чувствует; себя терроризованным.
Недоучтешь возможностей ‐ вредитель. Возьмешь слишком высокие темпы ‐ вредитель.
Словом ни взад ни вперед. Плюс к этому, неустроенность быта нехватка то того, то
другого.
Вас снабжают лучше, чем рабочих ‐ сказала Лида и подумала: «Иван бы такого в ГПУ
отправил»
‐ Не только в этом дело. Чувствуешь, как из творца превращаешься в рабского
исполнителя, как вырождается твоя инженерная мысль.
Она смотрела на осуловатое лицо, на золотую дужку пенсне, на потертый мех
широкого воротника, сходящегося на груди, и хотелось ей помочь инженеру избавиться
от этой робкой ненависти к борьбе, к той Классовой борьбе, в которую он помимо воли
оказался втянут
‐ Перегибы у нас есть, но сама партия бьет по ним, сказала она. ‐ Нехватки у нас
ужасные, потому что мы нищая страна, Разве большевики скрывают это?
‐ Н‐нег, не скрывают… Э... простите, я у вас совершенно нагло отнимаю время.
‐ Прошу вас, послушайте меня‚ умоляюще сказала Лида с такой искренностью, что
инженер снова плотнее сел на стуле, а она торопливо продолжала: ‐ Вы поймите главное.
Всемирная правда очень проста, ее не в силах постичь только те, кто не хочет постигать.
Интеллигенция живет лучше в мирные дни капитализма, чем в революционные дни
всеобщего перелома. С этим вы, конечно, согласны? Но девять десятых народа живет
невыносимо и не должно так жить, ради спокойствия интеллигенции. Пусть во время
революции станет трудно интеллигенции, пусть еще даже ухудшится жизнь всего народа, но без этого народ никогда не станет весь на уровень интеллигенции. Никогда ‐ без этого!
Вы понимаете?
Эту правду я принимаю‚ печально сказал инженер, ‐ Но у Меня одна жизнь, и я не
виноват, что угодил в дни всеобщего перелома.
Лида встала, поднялся и инженер. Лида с разочарованием смотрела на него:
‐ А это уже обычная мещанская философия. И тут я ничем помочь не могу. Письмо
оставьте. Получим уточнения ‐ и обязательно опубликуем. До свидания.
Широкая спина инженера, гладко обтянутая дорогим, кое‐где залоснившимся
материалом, осторожно и грузно исчезла в дверях.
…А ведь, в самом деле, его могут запросто посадить, повторы он свои слова где‐то в
тресте ‐ и готово: «антисоветская агитация». Интересно, как ему доверили письмо?
Наверное, таится инженер, дрожит втихомолку, и только ее, Лидино, немного опасное
нынче свойство ‐ вызывать доверие у людей ‐ вырвало у него откровенность. Неужели
наша партия настолько слаба, чтобы записывать в свои противники этого жалкого
старика? Он ведь готов честно делать свое инженерское дело, только не надо вытесывать
из него политика. Все равно он не станет коммунистом и не одолеет в себе робкой
ненависти к ожесточению классовой борьбы.
Недавно Лиду поразила метаморфоза одного понятия. Где‐то в очереди она услышала
такую ругань: ‐ «Паразит, тебя надо ликвидировать, как класс!» В партийном лозунге, провозглашающем ликвидацию кулачества, особо добавлено ‐ «как класса». Этим
подчеркивается не физическое уничтожение кулаков, а социальная ликвидация их
классового состояния. Но в народе именно это добавление приобрело самый грозный
смысл. «Паразит, тебя надо ликвидировать, как класс!» ‐ это возвращало к понятиям
гражданской войны, когда вместо «расстрелять» говорили «ликвидировать», когда не у
стенки, так в бою был уничтожен целый класс ‐ дворянский.
Тезис Энгельса гласил, что наша задача облегчить даже бауэрам переход к новому
способу производства. Но, говорил Энгельс, если они не сделают для себя необходимых
выводов, то марксисты ничем не смогут им помочь.
Народ поднимается на революцию всегда ожесточенный, всегда доведенный до
предела. И горе тем, кто, сопротивляясь, ожесточит его еще больше. Кулаки ничего не
поняли и ни с чем не смирились. Их обрезы и поджоги ожесточили народ и партию.
Лиде вспомнился один эпизод из эпохи французской революции. После штурма
Бастилии толпа рабочих и буржуа самосудом повесила на фонаре королевского министра
финансов Фулона. И Гракх Бабёф‚ первый из поборников освобождения пролетариата, говорил в те дни, «Я доволен и огорчен». Он радовался революционному взрыву, но он
почувствовал тревогу, оттого что восставшая толпа была охвачена жестоким опьянением
расправ.
Странно, именно после встречи со старым интеллигентом, не попадающим в ногу с
эпохой, ей стало ясно, почему ВЦИК при Ленине, в самые кровавые годы гражданской
войны, отменил смертную казнь. Наверное, Ленин, так же, как Бабёф, почувствовал
тревогу перед жестоким опьянением расправ... И снова мысли вернулись к исходному
рубежу последних дней... Так почему же Сталин на Алтае как будто нарочно раздувал
ожесточение, как будто сам показывал в этом пример?
