будет постепенно изучать город. Но план рухнул сразу. Позвонил директор стекольного
завода «Красное утро» и сообщил, что предприятие остановилось, потому что нет
топлива, а в гортопе заявили, что скоро и другие заводы встанут. Иван звякнул трубкой по
рычагам и прерывисто, закачал ручку аппарата то туда, то сюда, ругнул телефонистку за
то, что долго не слышит отбоя, и велел соединить с председателем горсовета. Он
попросил Трусовецкого связаться со всеми предприятиями и узнать о запасах топлива, потом позвонил второму секретарю Бальцеру, чтобы тот собирал бюро. Телефонистка
откликалась молниеносно, и он уже ласково попросил дать гараж.
Гаражом назывался сарай во дворе особняка, где жили Москалев и Трусовецкий.
Там стоял единственный в городе автомобиль «Бьюик», то ли американского, то ли
японского производства, на нем были надписи латинским шрифтом, и иероглифами. Он
был захвачен в боях на КВЖД. Другой трофейный «Бьюик» был еще только у Эйхе в
Новосибирске.
‐ В гортоп‚ ‐ сказал Иван шоферу Мише. Ничего себе, начинать деятельность с того, чтобы остановить все заводы города! Это значит сорвать поставки строящемуся Кузбассу, а там и так дело плохо: годовой план по углю выполнен на тридцать процентов. ЦК
решение принял и послал комиссию. Перья с кузбасовцев полетят, а тут еще Томск
подлежит им свинью!
Иван покосился на маленького длинноносого Мишу, на его белый воротничок и
галстук, которые виднелись из‐под отворотов шоферской кожанки, и раздраженно
подумал: «Черт ‐те что! И на рабочего человека не похож!»
На дверях кабинета заведующего гортопом висела табличка с фамилией
«Отландеров», а за дверью сидел пышущий жаром мужчина в распахнутом зимнем
пальто и в шляпе. Москалев отшатнулся, увидев на голове советского работника самую
настоящую буржуйскую шляпу…с полями, со вмятиной наверху, с ленточкой на тулье. «Ну, это только в Томске может быть!»
с негодованием подумал он и спросил:
‐ Что это у вас?
Отландеров отвернулся, оглядывая позади себя стену.
‐ На голове! ‐ загремел Иван. Завгортопом потрогал поля и, дернув плечами, пробормотал:
‐ Головной убор.
‐ Антипартийный головной убор!
Отландеров поднялся и положил шляпу на стол.
‐ Совсем смените! Да и неужели вам в ней не холодно? Садитесь. Я секретарь
горкома.
‐ Уже знаю вас, товарищ Москалев... Я‚ как‐то морозов не боюсь... Закалка с детства.
Коренной томич.
‐ Что, поэтому и топлива в городе нет? Ну‐ка, давайте сведения о своих трудах
праведных. Зашмыгали люди, они приносили какие‐то папки и шептали на ухо
Отландерову.
‐ Топлива запасено на декаду, ‐ доложил Отландеров, перелистывая подшитые
листки.
‐ Что вы делали весной, когда сплав был? ‐ стукнул кулаком Иван. Почему санной
дорогой не вывозите? Вы же совершаете политическое преступление!
Дрожащими руками Отландеров перекладывал папки:
‐ На лесоучастках нет рабсилы текучесть кадров. Гужевого транспорта не хватает.
Дорога недопоставила уголь. Объективные причины.
‐ Текучка, обезличка. Все, что необходимо ликвидировать согласно шести условиям
товарища Сталина, у вас имеется в полном букете. Если через пять дней город не будет
обеспечен топливом на полгода ‐ положите партбилет и пойдете под суд. А сейчас
поехали на склады. Москалев ходил по пыльным, промозглым складам, пинал остатки
дров и угля и говорил с унылой злостью:
‐ И это называется на декаду! ‐ Да вы же или головотяп, или прямой вредитель!
Вечером первым пришел на бюро Бальцер, отсвечивающий кругло выточенной
головой. Ему было лет сорок пять, он был самым старым из членов бюро, над нагрудным
карманом его партийки поблескивал орден Боевого Красного Знамени.
Следом явился Георгий Остапович, отдуваясь и потирая шею.
‐ Тебе тоже топлива не надо, всегда жарко? ‐усмехнулся Иван.
Оказались мы с тобой в такой парне, шо сто потов сойдет. Как Зощенко пишет: втравил ты меня в поездочку. Ну, слушайте итоги.
Больше всего запас оказался у спичечной фабрики – дней на двенадцать. Меньше
всего у «Металлиста» ‐ на три дня. У остальных ‐ от пятидневки до декады.
‐ Та‐ак,‐ Сказал Бальцер. ‐ Нужны чрезвычайные меры.
Скоро сошлись другие члены бюро. Молча занял одно из кресел Банков, попыхивая
трубочкой, еще в дверях небрежно приложил руку к шапке со звездой Подольский, начальник Томского оперсектора ОГПУ; со снятой шапкой отдал поклон директор
университета Щетинин, каждому пожал руку редактор городской газеты «Красное знамя»
Дроботов.
Когда Иван бродил по пустым складам, он чувствовал злую беспомощность перед
головотяпом из гортопа. Страшно было подумать, как мог подвести город этот
незнакомый, чужой человек, находящийся со всеми потрохами во власти Ивана, но не
связанный с ним на одной паутинкой от сердца к сердцу. И сейчас, видя рядом старого
приятеля Трусовецкого, встречая Байкова и других членов бюро ‐ самых близких
товарищей, посланных партийной судьбой, он испытывал тихое счастье облегчения.
‐ Давай, Остапыч, информируй, ‐ сказал он и. хотя слышал уже информацию, опять
под конец возмутился, будто узнал внове:
‐ Черт‐те что, товарищи! Страна, как паровой котел на пределе, дрожит от
