‐ Им, им спасибо, ‐ тыкал Иван большим пальцем за плечо в сторону товарищей. –
Это они организовали. Да возчикам скажите – внеурочный час работают. И
милиционерам – ишь как подпрыгивают на морозе! Да и этим самым друзьям, которых
привели милиционеры. Тоже не спят из‐за вашей оппортунистической ставки на самотек.
На обратном пути завезли домой Подольского, снова проехали по площади.
Управление стояло совсем темным, и Москалев сказал:
‐ Ушел дрыхнуть.
У себя во дворе, выйдя из авто, помедлили, потоптались на скрипучем снегу, зная, что теперь в любую секунду могут нырнуть в тепло, поглядели, как «Бьюик», нащупывал
фарами забор и стену, въезжает в гараж, и разошлись по квартирам. Трусовецкий
занимал весь первый этаж особняка. Москалев – второй. У каждого был отдельный
подъезд
Иван запер за собой наружную дверь и стал подниматься по освещенной лестнице.
Он устало шагал по ступеням, мимо ящиков и банок с продуктами, выставленными на
холод.
После меловской избы, после воронежского общежития Дома Советов, после
новосибирской двухкомнатной квартиренки ‐половина особняка, где даже мраморная
лестница принадлежит только тебе… Это как Роза сказала, когда первый разобегала
обширные комнаты:
‐ Вот теперь видно, что действительно руководитель! А то был так себе мужичок ‐
низовой партработник, угнетенный политической женой.
‐ Не егози, ‐ добродушно попросил он тогда, а про себя подумал, что, кажется, достоинство руководителя маленько зависит и от быта. Впервые в жизни подумал, при
бывшей‐то жене таких мыслей и в помине не было.
Он отпер дверь в прихожую и погасил свет на лестнице. Как ни тихо он старался
войти, но из‐за кухни выглянуло заспанное лицо домработницы Поли:
‐ Ужинать будете?
‐ Спи, спи,‐ зашептал он, махая руками. – Скоро завтракать надо.
Войдя в темную спальню, пахнущую теплом и духами, он ничего не увидел и не
услышал, но почувствовал, что Роза здесь.
Иван залез под широкое одеяло, накрывающие сдвинутые постели. Руки еще не
согрелись, и он не решился коснуться Розы. Она сама подобралась под бок и спросонья
сказала:
‐ Холодный.
Иван улыбнулся, ленясь ответить, и заснул – как провалился.
В самый разгар топливной кампании , когда Москалев ежеутренне объезжал склады, радуясь их наполнению, хотя и не очень бурному,‐ пришли из крайкома две депеши: одна
фельдсвязью, другая простым телеграфом.
Одна с сердитой иронией, за которой так и чувствовался стиль Роберта Индриковича, разъясняла, что начальник дороги стоит на учете в городской парторганизации , и
непонятно, почему горком не руководит коммунистами управления Томской. В другой
сообщалось, что в Томск выезжает известный писатель Эренбург.
Иван послал Мишу за Байковым на лесоучасток в тридцати километрах от города и
позвонил в университетскую библиотеку, чтобы прислали книги Эренбурга.
Имя это он слышал еще от бывшей жены, а почитать не удосужился.
Ох, как не вовремя является писатель! Но телеграмма‐то из крайкома. И вообще , партия с писателями общается вежливо.
Когда принесли книжки с мягкими глянцевыми обложками, Москалев велел никого
не пускать, кроме Байкова и Трусовецкого, и занялся чтением. Хорошо, что книжки были
тонкие. Назывались они: «Любовь Жанны Ней», «В проточном переулке», «Трест Д Е, или
история гибели Европы», «Тринадцать трубок».
Хотелось начать про любовь, но пересилил себя и взялся за «Гибель Европы».
Часа два он читал, пока не ввалился в кабинет Степан Николаевич – в полушубке, в
валенках, с патронташем вместо пояса. Лицо его было багровым.
‐ Смотри‐ка, ‐ с завистью сказал Иван, ‐ Будто в Крыму побывал. А это что?
‐ А это двенадцатый калибр. Итоги: один зайчишка и два косача. Сочетание дела и
отдыха. Пфф‐пфф!..
‐ Читай, ‐ сказал Иван, бросая телеграмму. Байков пробежал телеграмму, поглядел
на книжки:
‐ «Трест» знаю, «Трубки» тоже. Остальное не приходилось.
‐ Ну, бери «Любовь»,‐ с сожалением сказал Иван, зная, что никогда больше уж не
вернется к этой книге.
‐ Как «Трест» поглянулся?
‐ Черт его знает! Душок есть какой‐то. На революцию как‐то косится, хотя вроде бы и
сочувствует.
‐ Да есть, да,‐ сказал Байков,‐ Но это наш человек. «Трубку коммунара» почитай.
Настоящий большевистский рассказ. Потом учти, Эренбург был корреспондентом
«Известий» в Париже.
Иван промолчал, но уважение к писателю у него возросло.
Назавтра состоялась встреча.
Следом за круглой фигуркой Байкова, появилась сухощавая фигура Эренбурга.
Писатель был в довольно потерханом пиджачке и в небрежно, без любви, повязанном
тонком галстуке. Это расположило к нему Ивана.
Москалев сел в свой губернаторский трон, Эренбург и Байков опустились в кресла, вынули трубки, запыхали дымом друг другу в лицо.
Первые минуты заполнились обязательными вопросами и ответами о сибирской
погоде, о том, как доехали, как устроились.
Эренбург благодарил вежливо и равнодушно.
‐ Что побудило вас посетить Томск? спросил наконец, Иван, осознавая, что надо
было найти фразу потеплей, но уже попав как‐то в тон гостя.
‐ Я ищу отмирающий город, ‐ сказал Эринбург. ‐ Таким мне кажется Томск – на
общем социалистическом фоне нашего строительства.
