скорей для нее, чем для сына. Он принял как должное, когда она не на шутку дернула его
за кудерь, свесившийся на лоб. Но он насторожился, когда она сказала, вытирая глаза:
‐ Лидия женщина самостоятельная, не пропадеть. А мне унучат жалко. Ты их как
теперича, бросишь или к своей мамзеле повезешь?
‐ С тобой, с тобой ко мне поедут,‐ усиленно артикулировал Иван, поясняя слова
разными жестами.
Мать выпрямилась на стуле и с горьким негодованием махнула своей большой рукой
перед самым носом Ивана:
‐ Не поеду я с тобой. И глядеть не желаю на твою сверестелку. Нашкодил, задал
лататы от семейства и мать ‐ старуху еще тянешь! К Танюшке я уеду. Вези меня у Воронеж.
И всё! Она не сошла с этого несмотря на все уговоры. И вот ее узел, связанный
бумажным клетчатым платком, лежит на багажной полке, а сама она сидит, пригорюнившись, внизу и покачивается на пружинном диване мягкого вагона.
Иван лежит на верхней полке, свесив голову, поглядывает то на мать, то в окно, на
белую равнину Барабинских степей, и испытывает тихую радость. Лида согласилась
отпустить к нему на лето детей, впереди ‐ встреча с Таней, с родимой сестрой. которую не
видел вот уже восемь лет. А главное ‐ целая неделя вместе с матерью! Да не урывками, а
целую неделю каждую минуту ‐ вместе. Сразу так много не был он с матерью, может, за
всю свою жизнь.
Он водил ее обедать в вагон‐ресторан. выбирал ей блюда помягче, и так как она не
могла разобрать мелкого шрифта меню писал ей крупно: «Сосиски». Мать надевала очки
с обвязанной черными нитками железной дужкой‚ несколько секунд то подкосила к
глазам. то отодвигала подальше бумажку и говорила:
‐ Давай засиськи. Попытаем, что такое.
На другой день, уже не выбирая, просила:
‐ А давай опять анти затитьки. Мягкие они, в самый раз мне по зубам.
Суп с фрикадельками она называла «суп с крокодилками». Он тоже ей нравился.
По вечерам, когда она укладывались спать. Иван подтыкал ей одеяло между
матрацем и стенкой, чтоб не свалилась ночью, и мать в ответ на эту невысказанную ласку
вздыхала:
‐ Эх. Ванька. Ванька!
Из Москвы Москалев дал Тане телеграмму, но поезда не указал, чтобы не затруднять
ее встречанием на вокзале. И вот он поднимается по старым ступенькам дома на улице
Фридриха Энгельса, слыша за собой задыхающийся материнский голос:
‐ Да не бежи ж ты, скаженный!
Он втаскивает в тьму коридора чемодан и клетчатый узел и. вдыхая чужие запахи
когда‐то родной квартиры, громко спрашивает у того, кто открыл дверь:
‐ Шорникова здесь живет?
‐Татьяна Осиповна! ‐ зовет сосед, но уже распахнулась дверь из комнаты. разгонит
темноту, и глубокий женский голос, волнуясь. говорит:
‐ Наши! Мария, наши!
Иван проходит в комнату и видит Таню, рослую, пышнотелую женщину ‐ и немножко
незнакомую. Он бросает вещи и ощущает на своей шее сильные руки сестры, он целуется
с пожилой Марией, двоюродной сестрой, поднимает на руки круглолицую, черноволосую
не по ‐ москалевски Веронику, и та говорит, доверчиво трогая верхнюю пуговицу на его
партийке:
‐ Ты мой‚ дядя. Ты дядя Ваня.
А мать охает, суетится, то прижмет голову к Таниной груди, то обнимается с Марусей, и обе всхлипнут, то хватается за свой узел, где припасены гостинцы на все‚ то целует в
макушку Вероник, приговаривая: ‐ Вот и здесь у меня будеть унучка.
Только сутки мог Иван пробыть с родней. Казалось всего лишь и успел, что разобрал
свой чемодан, помедлил над ним немного и снова начал укладываться.
На другой день сидели за прощальным обедом попивали портвейн из водочных
стопок, одолженных у соседей, но с грустью Иван думал: «Когда‐то опять соберемся?
Мама, когда я теперь за тобой приеду? За четыреста километров жил и три года не видел.
А теперь… вся страна между нами».
‐Танюшка, ‐ сказал он, поднимая стопку ‐ А ведь тебе нынче тридцать стукнет. А меня
снова не будет. Давай выпьем за твое счастье. Вот ты уже завуч школы. Выпьем за твое
директорство!
Таня разрумянилась от вина, спокойные глаза ее поблескивали.
‐ Спасибо! ‐ сказала она, ‐ Только главное, ‐ я педагог. а завуч там или директор ‐ это
уж прилагательное.
‐ А чего замуж не выходишь?
Таня ответила спокойно, будто давно ждала этот вопрос:
‐ Чего ж выходить‐то, если сердце не лежит ни к кому! Люблю Сергея. и никак
любовь не кончается, и, помедлив, спросила: А ты не напрасно ли разошелся с Лидой?
И Иван не был застигнут врасплох:
‐ Не знаю. Танюшка. Роза ‐ попроще баба и любит меня….
‐ А ты кого любишь?
‐ Я? Я Лиду не люблю.
‐ Видишь, какие мы с тобой. Выросли ‐ и оказались разные.
Иван все смотрел и смотрел на мать, погруженную в хлопоты на новом месте. и на
Таню. погрустневшую после короткого разговора. Непривычно ныло сердце, было горько
и сиротливо, и хотелось так наглядеться на родных. чтобы они остались с нам, чтобы
закрыть глаза и ‐ сразу их увидеть!
Иван насмехался над своей чувствительностью, он уверен был, что не раз еще будут
встречи, но тоска не проходила, и он все не мог наглядеться на мать и сестру ‐ на всякий
случай. На всякий случай.
Но все забылось ‐ и мать с Таней в Воронеже, и дети в Новосибирске, и Роза в
Томске‚ ‐ вернее, не забылось, а ушло в подсознание‚‐ едва он шагнул в открытую
