петербургских рабочих, ‐ говорил он.‐ Все остальное стало новым. Да, больше, чем ‚кто‐
либо, он имел право сказать эти великолепные слова. Когда в двадцать шестом году
партия направила его в Ленинград, там троцкисты и зиновьевцы свили свое главное
гнездо. И Киров поставил перед ленинградскими большевиками задачу... И такой это был
могучий и уверенный в партийной силе человек, что он сформулировал задачу не сурово, не ожесточенно, а весело: «Оставить генералов без армии».
И вот они каются перед съездом ‐ Зиновьев, Каменев, Евдокимов ‐ клянут свои
антипартийные дела… Без армии, и даже не генералы...
Орджоникидзе и Ворошилов привстали со своих мест, навалились на стол
президиума, наклонились над самым затылком оратора, чтобы лучше слышать его. Сбоку
от них, тесно прижавшись друг к другу, сидели Крупская и Ульянова. Надежда
Константиновна приложила к уху ладонь, прикрывая глаза за темными очками. Мария
Ильинична подперла рукою голову и почему ‐ то грустно смотрела на Сергея Мироновича, а когда делегаты хохотали в ответ на хлесткие кировские шутки, она лишь устало
улыбалась.
Сталин и аплодировал, и смеялся, только ни разу не наклонился поближе к оратору, прямо сидел, откинувшись на спинку кресла.
Киров говорил об оппозиционерах:
‐ Они пытаются тоже вклиниться в общее торжество, пробуют в ногу пойти, под одну
музыку, поддержать этот наш подъем. Но как они ни стараются, не выходит и не
получается. Вот возьмите Бухарина, например. По‐моему пел как будто по нотам, а голос
не тот. И я по‐человечески, товарищи, должен сказать, что это не так просто, надо войти в
положение людей, которые Целые годы, решающие годы напряженнейшей борьбы
партии
и рабочего‚ класса сидели в обозе. Им очень трудно стать на партийные позиции. И
мне сдается, я не хочу быть пророком, ‐ но еще некоторое время пройдет, пока эта
обозная рать вольется в нашу победную коммунистическую армию.
Иван скептически усмехнулся и качнул головой... Ни черта эти обозники не вольются.
Впервые, что ли, им каяться? Мало они досадили в труднейшие годы каждому
большевику, в том числе и ему, Ивану?..
Сидящий рядом Трусовецкий шепнул со смешком:
‐ Мне сдается, шо споришь с Миронычем?
‐ Да ну, какой спор! Просто я и в будущем не жду доброго от этой обозной рати.
Трусовецкий еще ближе приклонился к уху Ивана:
‐ Слыхал я в час перерыва такие суждения, шо Кирову надо бы быть генсеком.
Дескать, в данную эпоху самый он подходящий.
Иван резко отклонился от шепота Трусовецкого, от его теплого дыхания.
‐ Брось‐ка эти завирания,‐ довольно громко сказал он.
А Киров в это время воскликнул, широко раскинув
руки:
‐ Черт его знает! Если по‐человечески сказать, так‚ хочется жить и жить. На самом
деле, посмотрите, что делается!
Эти его слова, звонкие и сердечные, повторяли потом в кулуарах и гостиницах все
делегаты. Очень уж просто и душевно было сказано то, что любой чувствовал, да не
догадался выразить. Конечно же, чертовски хочется, жить в этой нашей буче, боевой, кипучей, как написал где ‐ то Маяковский.
Заключительное слово Сталина было самым коротким за всю историю партийных
съездов. Он говорил ровно минуту:
‐ Прения на съезде выявили полное единство взглядов наших партийных
руководителей... Выявлена, стало быть, необычайная идейно‐политическая и
организационная сплоченность рядов нашей партии. Спрашивается. есть ли после этого
надобность в заключительном слове? Я думаю, что нет такой надобности.
Иван Москалев, стоя, вместе со всем съездом, приветствовал Сталина и кричал
«ура!» И Сталин был для него символом единства партии, которое достигнуто, наконец‐
то, в такой невероятно тяжелой и долгой борьбе.
часть шестая
С ЧЕГО ЖЕ ВСЕ НАЧАЛОСЬ?
I
Вася сходил с парохода, держа за руку Эльку. Сходни упруго качались ‐ не от его
шагов, а от, топота взрослых, которые спереди заслоняли берег и напирали сзади, ‐
поэтому все было не в лад, и ноги то подгибались в коленках, то уходили вниз. Вася
ужасался, воображая, как Элька упадет в мерцающий темной водой прогал между бортом
и пристанью, ‐ и притягивал ее к себе.
Совсем было бы страшновато, если б сзади не шел Миша с чемоданом.
Над головами виднелся кусок закоптелой стены. В такт сходням стена покачивалась в
голубом небе, словно исходил от нее нервный холодок, заставляющий поеживаться.
Разлука с мамой призабылась за двое суток пути, но теперь Вася шел в каком‐то
зябком полусне, спускался к этой неизвестной стене, за которой была неопределенность, и хотелось стряхнуть дурман, чтобы оказалось, что сходят они с Элькой в Новосибирске.
Но Вася знал, что никакого дурмана нет, и хотел одного: скорей бы все
это кончилось, скорей проходило бы лето ‐ и больше никуда бы не ездить без мамы.
И отчаивался от непоправимости того, что лето еще и не начиналось, что ни одного еще
дня не отсчитано от их томской жизни.
‐ А мама нас будет встречать ‐ с надеждой спросила Элька.
В другое время Вася посмеялся бы над такой глупой сестренкой, но сейчас он только
сказал:
‐ Мы же уехали от мамы. Нас папа будет встречать.
‐ А, правда, ‐ вспомнила Элька и крепче сжав Васину руку своими слабенькими
пальцами.
