С чего же начался вихрь комиссий, который пронесся по краю, кое‐где сметая
секретарей райкомов и председателей РИКов, у иных вытрясая партбилеты?
Пожалуй, у этого вихря было сложное зарождение. Тревога, охватившая всех после
убийства Кирова, как‐то незаметно подменилась нервозностью. Иван не раз вспоминал
Васин вопрос: почему оказалось так много убийц Кирова и жили они в разных городах?
Это был, конечно, наивный вопрос, и опытному политику нечего было над ним ломать
голову, и правильно тогда Иван ответил сыну. Но вот, поди ж ты, вопрос‐то вспоминается.
Возникал в сознании шепот Трусовецкого, и казалось Ивану, что нервозность
родилась еще до тревоги, она сквознячком ходила уже на последних заседаниях XVII съезда, когда время подошло к выборам ЦК. Иван ни о чем не расспрашивал
Трусовецкого и не знал. откуда пошли эти разговоры о смене генсека. Он не хотел их
слышать! Он привык к тому, что только оппозиционеры атаковали Сталина, он не хотел
менять генсека, как, наверное, ветераны не хотят менять старое, простреленное, обожженное знамя полка на новое, хотя оно того же цвета и с теми же девизами...
И вот вихрь нервозности докрутился до Томска.
Иван не боялся проверок, он вообще любил привечать гостей. И пусть найдут
недостатки, но он всегда спокоен за главное: за верность генеральной линии партии.
Председатель комиссии ‐ новый второй секретарь крайкома ‐ носил высокую
каракулевую шапку и очки с железными дужками. Он был похож на сельского учителя, у
которого черты интеллигентности потускнели под налетом деревенской опрошенности.
Разговаривал он с добродушной грубостью простецкого и снисходительного начальника и
легонько постукивал собеседника в грудь костяшками пальцев. И, несмотря на
добродушие, эта снисходительность окружала его холодном и отстранила людей на
почтительный шаг.
Три дня комиссия разъезжала по городу, не очень теребя Москалева. А если
проверяющие мало обращают внимания на секретаря, то значит особых провалов не
обнаружено.
Иван спокойно занимался своими делами. В эти дни как раз собрался первый слет
стахановцев Томска ‐ в том же зале Дома Красной Армии, где проходил траурный митинг
после убийства Кирова. Тогда Иван вышел на трибуну совсем больной, встревоженный, разбитый тяжелым известием, и никто не знает, чего стоила ему та прощальная речь. А
сейчас он здоров и бодр.
До начала заседания, ходя по фойе среди рабочего люда, Иван испытывал такое же
чувство, как и в деревне, когда ездил по колхозам с Цехминистрюком: будто добрался до
самой сути. Где‐то разъезжала комиссия, из которой никто почему‐то не пришел на слет, где‐то сквозила тревога, существовали на земле недоуменные вопросы, а Иван будто
стоял на самом фундаменте, где все прочно, надежно и уверенно.
После того, как Стаханов установил мировой рекорд по добыче угля, словно
прорвался трудовой энтузиазм по всей стране. Кузнец Горьковского автозавода Бусыгин, паровозный машинист Кривонос, перетяжчик Ленинградского «Скорохода» Сметанин, ивановские ткачихи Виноградовы, ‐ каждый месяц вскипала слава новых и новых рабочих
имен. И вслед рвались тысячи к трудовому подвигу.
Пусть в Томске нет гигантов индустрии, автозаводов и шахт, но он тоже надежная
ячея в фундаменте социалистического строительства. Вот Москалев пожинает руку
столяру из Моряковского затона Ивану Старостину и спрашивает:
‐ Ну, как, тезка, теперь на мотор не жалуешься?
‐ Но, что вы! Крутится, как черт.
Прежний моторишко не тянул и трех станков, Москалев помог затону раздобыть в
Новосибирске более мощный, и тогда Старостин усовершенствовал свой долбежный
станок и дал, за смену 1740 процентов нормы, заработал за день 98 рублей, вместо
обычных шести. Сейчас к нему подтягивается весь цех.
Лицо у Старостина мягкое, в мелких морщинах‚ хотя он, не стар. Иван давно заметил, что у столяров лица мягкие, добрые, а, например, у металлистов ‐ суровые, решительные.
Может быть, конечно, это субъективное восприятие, но Ивану казалось именно так.
‐ От крепких папирос и цигарок в фойе стоял чад, как стоит он в кузнечном цехе, когда работают горны. И очень привычно было увидеть в этом рабочем чаду кузнеца
Беликова
‐ Иван так и познакомился с ним, на заводе, пробравшись сквозь горячий туман, пахнущий окалиной. Беликов недавно перешел на два горна и увеличил
производительность в четыре раза.
И с ним перебросился Москалев шутливыми фразами, ему приятно было
подчеркивать свое личное знакомство со стахановцами. Каждый партийный
руководитель гордится, хотя бы про себя, знакомством с рабочим человеком. Честное
слово, эта гордость идет от сознания, что рабочие ‐ главные люди государства. А кто ж это
не станет гордиться личным знакомством с : главными людьми?
Несколько странно было увидеть в таком производственном чаду профессора
Кодамова, одного из медицинских светил Томска. Он пробирался через толпу к
Москалеву, рассеивая ладонью дым перед лицом. На слет стахановцев была приглашена
и лучшая интеллигенция.
Когда Иван вышел на трибуну, ему вспомнился Киров, о котором именно здесь
говорил он последнее слово несколько месяцев назад. Но вспомнился не траурный
