людьми государства, и душевное напряжение, отданное им, было радостным. А тут
попусту заставляют жечь нервы, и это так случайно и не нужно.
Он опустился в кресло, с непривычной и неуверенной злостью думая о Байкове, от
которого потянулась ниточка.
Полмесяца работала комиссия. К Москалеву забегали то директора‚ то секретари
парторганизаций.
‐ Что делается, товарищ Москалев? – взмаливались они.
‐ Так проработали, так выставили перед людьми что не знаем, как в народ
показываться!
Они просили защиты, и Москалев, сочувствуя им, кричал:
‐ Слабы же вы на расплату! Предупреждаю: не распускайте слюни, не шарахайтесь.
Комиссия уедет, а нам рукава засучивать. Горком даст отпор всем, кто разведет
вокруг себя пустоту и недомыслие!
Пятнадцать дней теребили нервы Ивану и все писали в строку: не отдан под суд
директор фабрики игрушек, зажимавший инициативу стахановцев; район последним
в крае закончил хлебозаготовки и прежде отставал на севе.
Насчет директора Москалев согласился ‐ прошляпил. Но второе ‐ была откровенная
придирка. Да хоть члена Политбюро посади на Томский горком, все равно не догнать
Кулунду по срокам сева и уборки; Ведь северный же район! Но так уж бывает: зацепили
Одну ошибку ‐ и пошли плюсовать всё.
И вот Иван сидит в своем кабинете, сжав ладонями виски, и смотрит на зеленую
карту, притушеванную желтым рассеянным светом люстры. Усталым, неподвижным
глазам кажется, что неровный овал за красной изогнутой, линией колышется, выпучивается; на карты, и кружок города тонет в этом зелено‐желтом колыхании.
Завтра уедет комиссия. Черт‐те что наговорит она Роберту Индриковичу!.. Но такое
было отупение, что даже об этом подумалось безразлично. Лишь бы уезжали скорее, да
самому разобраться в разгроме, да привести людей хоть немного в порядок.
Утро наступило чистое и морозное. За цельными стеклами желтого салон‐вагона
мелькнули тени членов комиссии, и поезд двинулся впритирку к перрону, и оборвался с
затихающим грохотом. На месте подвижной стенки вагонов остался обрыв, где тихо
поблескивали рельсы да твердый снег был присыпан шлаком.
Москалев один возвращался в «Бьюике» на своем хозяйском месте ‐ радом с
Мишей, Бальцер позади ехал в недавно полученном ГАЗе, может тоже хотел в
одиночестве поразмыслить; хотя ему досталось куда меньше, чем другим.
По обе стороны от белой дороги бежали бордовые стены старых домов, выложенные из темного кирпича с выступами, фестонами, арками. На выступах
короткими штрихами белели полоски снега. Улица, сужающаяся в перспективе, легко
плыла навстречу, все расширяясь и расширяясь, будто дома расступались перед машиной
секретаря горкома.
Иван совсем забылся, наслаждаясь наступившим покоем, и шумно вздохнул всей
облегченной грудью:
‐ Ффу‐у‐у!
‐ Да‐а‐а! ‐ с неуверенным сочувствием отозвался Миша.
Иван очнулся и, покосившись на него, промолчал. Неужели и до шофера дошло, что с
секретарем что‐то не ладно?
А что же не ладно, все‐таки? В акте комиссия записала: проглядели троцкистов, не
обсудили «дело Енукидзе»‚ запустили политико‐хозяйственную работу в деревне. Это
правильно, это ‐ ошибки, и Москалев готов склонить перед партией повинную голову.
Но комиссия оставила в горкоме не только второй экземпляр акта. Вот она уехала, в
ее присутствие не оборвалось начисто, как оборвался перрон, когда отгрохотали вагоны.
Так бывает, когда гости ушли, а в гостиной все еще сдвинуто не по‐обычному и
сгустившийся воздух пахнет чужим, табаком и чужими духами.
Сейчас, на покое, пол ровный гул мотора, вдумываясь в происшедшее, Иван все
больше уразумевал: немалые гости оставили после себя недоверие к нему, Москалеву.
Они не говорили об этом, но это после них застоялось в ампуле. Он перебирал в памяти
их вопросы, их интонации и взгляды. Он вспоминал, как лишь потянется душой
к их шутке, а они тотчас замкнутся, и понятно станет, что шутили они между собой, а
вовсе не с ним, Иваном. Неужели они сейчас, в салон‐вагоне начальника ‚ дороги, высказывают то, о чем молчали здесь? Они не верят в ошибки секретаря горкома, они
убеждены, что Москалев сознательно культивирует недостатки, что для этого есть у него
корешки шестилетней давности. Как бороться против такого чудовищного мнения, если
оно не высказано и не записано, если оно просто застоялось в воздухе?
Выйдя у горкома, Иван подождал, пока подъедет Бальцер, и вместе они стали
подниматься к себе на второй этаж…Они медленно вышагивали в ногу, занимая
вдвоем три ступеньки: Бальцер уже переступал выше, Москалев одной ногой еще
оставался ниже, и только на среднюю ступеньку они ступали вместе.
‐ Ну, черт!‐ вздохнул Иван. ‐ Устроили содом! Какая‐то неприятная комиссия
попалась. У меня такой осадок, будто меня все куда‐то загоняли.
‐ Комиссия как комиссия,‐ сказал Бальцер, ‐ Разве что глубже других копнулась.
Иван поднял голову, но с лицом своего заместителя не встретился, лишь увидел
маленькое прижатое ухо да под ним острый выступ челюстной кости, обтянутый
выбритой сизой кожей.
‐ Послушай, ты серьезно считаешь правильным, что они тут муть подняли?
‐ Какую муть?
