свободной продаже хлеба. После траурного митинга папа еще некоторое время
отлеживался, читал «Бруски» Федора Панферова, обрадовано встречал Васю из школы и
тетю Розу с работы.
По вечерам зачастили товарищи.
Вася любил гостей. Пустынная гостиная обживалась, нарушался застылый порядок
резных стульев, во весь свет загорелась люстра, и тяжелая скатерть на овальном столе
скрывалась под сверканьем стекла и фаянса.
Папа, в легкой рубашке, без партийки, молодел, разрумянивался. Из всех знакомых
Подольские были, как бы сказать, наиболее настоящие гости. К жене Трусовецкого тетя
Роза относилась, как младшая к старшей, с женой Байкова, учительницей, она не очень
свободно поддерживала длинные педагогические разговоры. Зато когда появлялась
розовощекая и беловолосая латышка Лилита Подольская, тетя Роза целовалась с нею от
радости, и обе убегали в спальню.
Играла виктрола, Подольский ловко кружил тетю Розу. Папа, усмехаясь слабому
своему умению, танцевал с маленькой пухлой Лилитой. Она всегда носила красивые
платья, и под стать им была военная форма мужа. Эти гости и танцевали, и пели, и даже
вино пили как‐то красиво.
В пластинках господствовал модный Утесов. Вася сидел на диване и смотрел, как две
пары мерно движутся под чеканный, сипловатый голос:
Но в эти декабрьские дни виктрола не заводилась, и не доставали из буфета бутылки, которые всегда стояли в запасе, хотя папа сам и не пил.
Трусовецкий поднимался без жены, и разговор шел совсем не гостевой:
‐ Не меньше ста новых магазинов и ларьков открыть, ‐ говорил папа. ‐ Это давай
запишем в решение. И, знаешь, надо хлебопеков затейничеству учить. Пусть‐ка вспомнят, и калачи, и французские булки, и халы. Все ведь это у нас перезабыли! Прошла пора
мокрого черного хлеба, за какой ругал нас писатель. И продавцов придется переучивать, они же сейчас выдают, а не продают. А теперь народ возьмет не каждую буханку, какую
ему сунут.
У Байкова папа спрашивал:
‐ Ну как, без меня дела не гуляют?
‐ Да нет,‐ усмехался Степан Николаевич.‐ Вальцер мертвой хваткой держит руль.
Папа тоже усмехался, и Вася чувствовал, что ему немножко досадно, что другой
держит руль.
Пришел Подольский. Был он какой‐то взвинченный, за чай сесть отказался, ходил по
гостиной и говорил, прерывая речь паузами:
‐ В Ленинграде чуть не все управление НКВД сменили... В самом Наркомате большие
смешения... В Новосибирск новые люди прибыли, старых отзывают... Тяжело работать, когда ждешь нахлобучки, не зная вины.
Папа сидел на диване, прижавшись затылком к кожаной спинке. Темные круги у него
проходили, и глаза уже не казались исступленными, они ласково следили за
вышагивающим товарищем.
‐ Утрясется,‐ мягко сказал он. ‐ Зря ты нервничаешь. Все эти меры понятны, за
последние годы малость мы успокоились, вот враги и решили подогреть нашу
бдительность. А тебе чего ж опасаться? Ты чист перед партией и перед своими
обязанностями. Тут я тебе первый свидетель!
В новогодний день Вася по привычке проснулся рано, но папы уже не было, он уехал
с Трусовецким по магазинам: сегодня начиналась свободная продажа хлеба. Вася
позавтракал в одиночестве и пошел на утренник.
Было тихо. Деревья стояли в куржаке, будто наряженные, в воздухе посверкивала
снежная пыльца, опадающая с ветвей, крыш, проводов. Ее сказочное мерцание
разбудило в памяти раннее детство, когда в Воронеже зажигали елку, и она вся
освещалась, держа в теплых, лохматых лапах маленькие свечи, словно показывала себя
детям со всех сторон.
Елки давно отменили, как религиозный пережиток, и нечего было о них толковать.
Это ‐ забава для маленьких, а теперь Вася влюблен в парады. Для него, как и для всех
ребят, мечтой были форма красного командира и юнгштурмовки ротфронтовцев.
Утренник начался пионерской линейкой. Строй мальчиков и девочек был одет
разношерстно, но полоса красных галстуков по фронту придавала ему парадность. При
выносе знамени дружины Вася вздернул в салюте руку в лад с сотнею рук.
После сдачи рапортов преподаватель физо прочитал приказ о награждении значком
«Будь готов к труду и обороне» учеников, сдавших нормы.
Вася не ожидал, что ему будет испорчен праздник. Зачем же он так и не напомнил
преподавателю, что должен сдать зачет по лыжам?! Не верил, что будут значки?
А они вот лежат в коробке, на столике позади преподавателя, и переливаются
серебряным цветом.
Чья называлась фамилия, тот выходил спортивным шагом, и перед ним размыкалась
передняя шеренга, если он был из второй. Выходили обычные, всегдашние мальчишки и
девчонки, а поворачивались к строю другими: с зорким взглядом поверх голов, побледневшие от счастья... И серебрилась на поношенных платьях и пиджаках зубчатая
шестерня на цепочке, и алела эмалевая звезда в шестерне, и на фоне звезды бегун рвал
ленточку.
Уже по обе стороны от Васи вернулись в строй и замерли товарищи, как
орденоносцы, овеянные славой. Он их обоих встретил жалкой улыбкой.
‐ Москалев! ‐ выкрикнул преподаватель.
Вася машинально бросил руку на плечо впереди стоящему, который тотчас шагнул
