Москалев поежился от этой догадливости, но когда остался один, позвонил в
крайком. Ни с Кузнецовым, ни с Эйхе соединиться не удалось. Поговорил он с
заворготделом, тоже старым, известным товарищем. Разговор шел, на всякий случай на
той грани иносказания, когда посторонний человек все равно ничего не поймет.
Заворг веско сказал:
‐ Понял тебя. Вмешиваться не советую, там виднее. Да, это официально: крайком не
советует вмешиваться!
Иван свалил на телефон руку с трубкой и оглох в гробовой тишине кабинета. Так, наверное, бывает в одиночной камере, где, может быть, сейчас сидит Подольский.
Чекист, мальчишкой пришедший в гвардию Дзержинского, сидит в камере НКВД!
ЧК и ГПУ всегда были рядом с партийным работником. Так было в Меловом, когда
вместе стреляли по кулачью, а потом вылавливали его; так было в Кожурихе, так было в
Томске, пока не приехал Овчинников. ЧК всегда была под рукой у партийного работника, как меч, который можешь выдернуть в любой момент, когда увидишь врага. А теперь ‐
меча советуют даже не касаться, пускай действует меч сам по себе, как в сказке.
Словно сразу двух Подольских видел Иван. Один ‐ красивый, черночубый, с лихим
прищуром проницательных глаз, четкий и стремительный, как настоящий меч
революции. Другой ‐ ловкий и лощеный, как белый офицер, с косым чубом, как у
Гитлера, с жестокостью в прищуренном взгляде. Иван и не знал до этого, что одно и то же
лицо может восприниматься абсолютно противоположно, в зависимости от любви или
ненависти к нему... Что же это за преступления, о которых нельзя сообщать даже
партийному руководителю? О преступлениях Троцкого и Зиновьева знала вся партия, весь
народ. Неужели у Подольского они еще чудовищней? Где и когда он успел их совершить, если был всегда рядом?.. Иван не умел отделаться от своей любви к Подольскому и не
мог не верить крайкому, и не знал, не знал он, какой же Подольский ‐ настоящий!
Иван был компанейским человеком, и это свойство отражалось на стиле его работы, как вообще отражаются на стиле человеческие свойства любого руководителя Иван
любил работать в окружении друзей, с которыми легко переходить от общих дел к
личным, с которыми поругаешься без последствий и вместе ответишь за прорывы и
поровну разделить победу.
Не мог так работать Иван, когда под ударом комиссии разваливалась дружба ‐
коллегиальность, когда его, одного выставили напоказ отделив от коллектива и в, личный
адрес записали такие слова «слабое руководство», «политические ошибки». И
раздвоились думы о Подольском, и Бальцер раздражает своей отчужденностью, и неприятно смотреть в глаза Байкову, т мерещится, что Трусовецкий неискренен и
хитер...
Прошли и весна, и лето, и вроде след от комиссии растаял, но уже не работалось
Ивану – и руки те же как будто, а не поднимают прежнего, словно надорвался человек.
А тут подошла уборка, и второй секретарь крайкома, руководящий сельским
хозяйством, начал бомбить телеграммами, угрожая снятием с работы за срыв
хлебозаготовок.
По ночам Роза плакала, торопливо гладя мужа по плечам, по груди своею теплой
рукой:
‐ Ты так похудел, даже страшно! Из‐за чего они так рассвирепели? Ведь не стал ты
хуже работать? Ведь ты ни в чем не изменился.
Иван прижимал ее сильно, чтобы она почувствовала его надежность. В темноте Роза, конечно, не видела его лица, но все равно он старался, чтобы у него выражение было как
можно уверенней.
А Роза шептала: ‐ У тебя одного больше ума, чем у всего бюро. Так от чего ты
советуешься да примеряешься? Вон как твои помощники напугались и отступились от
тебя. Какая тут с ними коллегиальность? Пусть крутятся, пусть слушаются и не пикнут. Все
равно и за них тебе отвечать одному.
Иван вспоминал, как бывшая жена Лидия на каждом шагу укоряла за
упрощенчество. И он сейчас с прежним раздражением обвинял ее в том, что все—таки
она сумела внушить ему кое‐что: действительно он порой слишком примеряется, когда
надо властвовать. Сталин, небось, не церемонится: в партийных‐то кругах известно, что в
последнее время все основные политические указания исходят единолично от него...
На другое утро он вошел в горном, замкнутый и неподступный. Он позвонил
Трусовецкому и сказал:
‐ В рабочем порядке надо срочно принять решение
бюро горкома слушай, читаю: «1. Предупредить сельсоветы и парткомы колхозов, что
горком поставит перед горКК вопрос о проведении специальной чистки для всех членов
парткомов и членов партгрупп сельсоветов которые не обеспечат выполнения плана по
хлебозаготовкам всеми колхозами без исключения и каждым единоличником в
отдельности. 2. Обязать горпрокурора немедленно арестовывать и предавать суду всех, невзирая на партийность и должности, от кого пахнет душком саботажа хлебозаготовок».
Согласен?
В трубке помолчало, потом сквозь тихое шипенье донеслось что‐то вреде крёхота, и
голос примирительно произнес.
‐ Давай соберемся, посоветуемся. Не перстнем ли, Осипыч, с самовольной чисткой?
Иван другого и не ждал от председателя. Еще снимая трубку, он готов был
взорваться ‐ и взорвался:
‐ Тебе советоваться, а мне отвечать, дьявол вас всех побери! С твоими недогибами
