Оставшись один, Сергей пошел к ручью. Прозрачный беспокойный ручей пел и пел свою бесконечную песню. Сергей сидел на травянистом берегу, облокотившись на камни и загородив ладонями лицо. Говор ручья несколько успокаивал его и даже делал -безразличным ко всему случившемуся. Маленькая луговинка, где он сидел, пестрела разнотравьем. Зацветал розовыми точечками высокий и пушистый мятлик, в обнимку росли фиолетовый мышиный горошек и бледно-желтая луговая чина. Порхала над травами вся просвеченная солнцем, словно из синего стекла, стрекоза. Коричневая улитка с двумя рожками-антеннками присосалась к листу тимофеевки и сидела недвижимо. Цвела белая луговая кашка, издавая медовый запах, знакомый Сергею с детства по пасеке у деда в саду. На кашке лениво ползал черный, с оранжевыми опоясками шмель. Сергей сбил его щелчком и тут же понял, что это бессмысленно и глупо. Вот так же с ним поступила Зоя… В десяти строчках письма перечеркнула все, назвала его обманщиком, для которого ее жизнь дешевле какого-то похода. Написала, чтобы он забыл ее имя. Еще с плота кричала: «Я тебя жду!»,- а через двое суток написала такое. Сергей готов был помчаться за ней, успокоить, убедить, что все не так. Если он в чем виноват, он загладит свою вину. Но забыть ее имя - никогда!
Он порывисто встал и, топча сапожищами траву и цветы, размашисто зашагал по берегу. Два часа назад ему больше всего хотелось остаться наедине. Пусть никто не видит его беды, его горя! Но теперь он пожалел, что все разошлись. Хотя бы Кирька был. Впрочем, и Наташу он хотел бы видеть. Расспросить, как это у них, девчат, легко получается: была любовь, горела как солнце, но подул даже не ураган, а легонький ветерок - и все погасло…
Сергей перешел ручей и выскочил на косогор, надеясь, что всадники еще не успели отъехать далеко, и он успеет догнать их.
- Эгей!- закричал он в рупор из ладоней, но даже эхо не откликнулось. Сергей взял рюкзак, кайло и один на громоздком дощанике переплыл через Ярхадану. Долго, напрягая мускулы, вырубал он из скалы породу, нагружал рюкзак так, что лямки трещали, и таскал, таскал в лодку. Но ни утоления горечи, ни усталости он не почувствовал: так велика и незаслуженна была обида.
Всю ночь Сергей пил почти не разведенный спирт, горланил бессвязные слова. Первый раз в жизни нахлестался до дураков. Во второй половине дня его осенила странная затея - перетащить громоздкий дощаник со всем имуществом выше по Ярхадане, до следующего ручья. Он бесшабашно побросал в дощаник мешки и ящики, сложил как попало палатки, кинул гитару, которая недовольно пробубнила. Но Кирькину балалайку в треугольном футляре уложил аккуратно.
Срубив длинный шест толщиной с оглоблю, Сергей стал в корму и, крепко упираясь в речное дно толстым концом шеста, погнал дощаник против сильного течения. На перекатах шест трещал, сгибался, как талина, но дощаник продвигался плохо. Раза четыре Сергей вылезал из лодки, брел вдоль берега, перекинув бечеву через плечо, и втаскивал тяжелый дощаник против перекатной волны. На последнем перекате, вконец выбившись из сил, он прыгнул в воду, но глубина оказалась обманчивой. Пока он барахтался, выгребая к берегу, ноги обмякли, стали будто ватные, а тело каменно отяжелело.
Падая, он успел все же крикнуть:
- Где вы, люди!
Речное эхо тревожно раскидало крик на десяток километров вокруг, покатило по распадкам и ключам:
- Э-вы… люди-и!
Первыми вернулись на становье Кирька и Ром. Скинули с плеч осточертевшие рюкзаки с каменьями, огляделись - пусто. Поразмыслив, они решили, что товарищи поднялись выше по Ярхадане. Смущала только брошенная долбленка, но догадливый Кирька быстро решил и эту задачу:
- Для нас оставили. Б-без лодки к-как бы мы добирались? Даже этот ручеек вброд не одолеешь.
Возле долбленки валялось двухперое весло. Кирька сел, взял весло и начал усиленно грести. Но лодку сносило все ниже. Тогда сделали из ремней и рюкзачных лямок потяг и стали поочередно тащить. Где вода потише - Кирька вез Шатрова, где шумел перекат - впрягался Шатров. Тряхнет кудрями и прет, только волны шуршат. А Кирька рулит, блаженствует. Но когда наступал его черед впрягаться в лямку, Кирька крепко злился на ушедших, всем грозил нахлобучкой.
С верховьев донесся чей-то голос. Эхо прокатило его мимо и понесло дальше вниз. У Кирьки уши стали топориком: ага, где-то наши близко! Он так поднапрягся в лямке, что лодка только зашуршала по волнам,- не зевай, Шатров, подправляй веслом! Везет Кирька и сам себя хвалит: «Хоть Я я сибирская лошадка-коротышка, а прыти и выносливости на семь рысаков. Д-держись, Рома, к-как бы ветром тебя не сдуло!..»
