— Мда, мира что-то не получается, — грустно вздыхая, промолвил Герман Владимирович. — Может, ты, Святослав, скажешь что-то примирительное.
— Боюсь, не оправдаю твои надежды, папа, — произнес Святослав. — Я смотрю на ситуацию крайне пессимистически. Мой пессимизм даже сильней, чем у Алексея. Он хотя бы верит, что сменив власть, можно улучшить ситуацию в стране. Я же считаю, что в России ничего изменить нельзя. Я еще в молодости осознал, что дело не в том, кто тут правит, а в генетике самой страны и нации. Она не способна ни на настоящее развитие, на то, чтобы стать гуманной и цивилизованной. Цивилизация и культура тут только внешняя, а под ней — дикость и жестокость. Мне смешны, Алексей, твои попытки здесь что-то преобразовать. Неужели не видишь, насколько это бесполезно. Эта власть сгинет, уверяю, придет другая, ничуть не лучше, а может, и хуже. Брось ты это дело, займись личной жизнью. А если не бросишь, руку даю на отсечение, однажды тебя уничтожат. Пожалей хотя бы отца, ему будет трудно пережить эту потерю. Больше мне на эту тему сказать нечего, потому что это будет бесконечным повторением. Я вообще предлагаю свернуть дискуссию. Отец, ты меня удивляешь, неужели ты не видишь, что никакого согласия не добиться. В России никто никого не слышит и не слушает, здесь выигрывает только тот, кто способен уничтожить своих недругов и взобраться вверх по спинам других. Иных способов выяснения, кто прав, тут нет и не предвидится. В этом балагане участвовать больше не желаю.
Святослав встал и, сопровождаемый взглядами всех присутствующих, направился к выходу.
Софья Георгиевна смазала мужу покраснение на лице мазью, понимая, что синяка все равно не избежать. Пока она это делала, Михаил Ратманов то и дело морщился от боли.
— Нельзя ли как-нибудь помягче, — не выдержал он.
— Помягче не получается, — вздохнула жена. — Он тебя довольно сильно приложил.
Ее слова вызвали у Ратманова мгновенный выброс эмоций.
— Я это так не оставлю, Алексей пожалеет, что ударил меня! — завопил он.
— Миша, ты же сам его спровоцировал, вспомни, как ты обозвал его и его сторонников.
— Они это заслужили. Если бы нас не разняли, он бы не с синяком, а проломанным черепом сейчас лежал.
— Миша, остынь, дискуссия уже закончилась. Вам лучше протянуть друг друга руки.
— Протянуть руки, — возмутился Ратманов. — Ни за что! Между нами отныне война. На этот раз я выгоню Алексея и его сынка из дома. Прямо сейчас.
Софья Георгиевна покачала головой.
— Твой отец не позволит. А если его не послушаешься, он тоже может уйти. Ты же знаешь, какой он решительный.
— И пусть убирается! Это он затеял эту дурацкую дискуссию. Приспичило ему выяснять судьбы страны. Стало скучно — вот и нашел себе забаву.
— Вообще-то получилось весьма интересно, — заметила Софья Георгиевна. — Я внимательно слушала всех вас. Мне показалось, что было сказано много верного.
Ратманов с осуждением посмотрел на жену.
— От тебя я не ожидал таких слов. Еще скажи, что ты на стороне Алексея. Кстати, отец его постоянно поддерживал.
— Но согласись, Миша, в стране много неблагополучия. Я, как врач, с этим сталкиваюсь постоянно.
— А никто не говорит, что все хорошо. Мы работаем над устранением недостатков. Но Алексею и таким, как он, это совсем не интересует, для него главное нас ошельмовать, смешать с грязью. И он это с успехом сегодня проделал.
— Я далека от политики, но мне кажется, к его многим словам стоит прислушаться. Это противоборство ничего хорошего не принесет. — Софья Георгиевна внимательно посмотрела на лицо мужа. — Все, больше ничем не могу тебе помочь, придется походить с фингалом.
Ратманов посмотрел на себя в зеркало, багрово-синее пятно под глазом вызвало у него очередной приступ ярости.
— Я сегодня же выгоню его из дома. И мне все равно, что скажет отец. Лучше не иметь брата совсем, чем такого.
Софья Георгиевна решила на этот раз промолчать. Возможно, через пару часов муж остынет и все обойдется без скандала. Конечно, Алексей проявил крайнюю несдержанность, но Михаил сделал все возможное, чтобы его спровоцировать на нее. Если братья не помирятся, рано или поздно они снова подерутся. И не так, как сегодня, а по-настоящему. Но если быть объективной, то Азаров почти во всем прав, а вот Миша — нет. Но об этом она мужу, естественно, говорить не станет.
Соланж без стука ворвалась в комнату Азарова. Тот сидел на стуле перед ноутбуком и внимательно изучал открытую страницу и Интернете.
— Алексей, объясните, что произошло? — с порога воскликнула она. — Я не все поняла, Рената не успевала переводить. Но это же ужасно, что вы подрались. Я такого от вас не ожидала. Вы же братья, а деретесь, как мальчишки в школе. — Соланж незаметно для себя перешла на французский, который Азаров не понимал. Но ему это и не надо было, он любовался ее мимикой, интонацией, ежесекундной сменой выражения лица.
Соланж вдруг осознала, что говорит на родном языке и поспешно перешла на английский.
