— Лучше. Приходится с прискорбием констатировать, в России все деградирует.
— Значит, я не напрасно смылся отсюда. Я это понял давно, когда деградация еще была в самом начале.
Герман Владимирович внимательно посмотрел на сына.
— Возможно, ты прав. Хотя я не одобрял твоего отъезда. Если все уедут, кто тут останется?
— Отец, мне до этого не было дело тогда, нет дела и сейчас. Отечество там, где хорошо, где ты востребован, где можешь реализовать себя, где уважают не только твой труд, но и твою личность. Скажи, только честно: тут это все есть?
— Я понимаю твои претензии. Но знаешь, почему всего этого нет? Потому что уезжают лучшие, а те, кто остается, никогда не создадут такой системы. Когда я работал вице-премьером, то главной моей головной болью было найти подходящих людей, способных выполнить поставленную задачу.
— Могу лишь тебе посочувствовать.
— Получается заколдованный круг. Мало людей, способных создать нормальные условия для работы и жизни, в итоге, те, кто могут это сделать, уезжают. И положение становится еще хуже. И что делать, никто не знает.
— Выходит, выхода нет?
— Выход всегда есть, беда в том, что далеко не все желают его искать. Ладно, давай лучше о другом.
— О чем же, отец?
— О тебе. Я совсем немного знаю о твоей жизни после того, как ты уехал. Или, говоря по-другому, многое не знаю. Хотя по возможности следил за тобой, читал, что о тебе пишут и говорят. А так же смотрел твои фильмы.
— Все?
— Все.
— Не знал. И тебе это было интересно?
— По ним я пытался понять, что с тобой происходит.
— Понял?
— Сложный вопрос.
— А давай так, ты скажешь, что понял, а я скажу, правильно ли. Не возражаешь?
— Почему я должен возражать. — Герман Владимирович посмотрел на книгу, которая лежала у него на коленях. — У меня создалось впечатление, что все эти годы ты метался из стороны в сторону. Уж слишком разные фильмы ты делал. Как будто не знал, что правильно, а что нет.
Герман Владимирович выжидательно посмотрел на сына.
— Неужели такой вывод можно сделать из просмотра моих фильмов?
— Как видишь, сделал. Но, возможно, он не верен.
— Да, нет, скорее ты прав, чем не прав, — задумчиво проговорил Святослав. — Я действительно ощущаю растерянность. Я уехал из страны в надежде найти совсем другую жизнь, другое общество, других людей. И все вроде так и не совсем так. Что-то лучше, что-то хуже, но в целом иногда возникает ощущение, что ты попал в сумасшедший дом. Там, пусть по-другому, но тоже все не адекватно.
— Не адекватно чему?
— Тому, что я изначально представлял, тому, что я бы хотел там видеть. Я даже начал сомневаться в том, правильно ли что сделал, когда уехал. Но возвращаться тоже не хочу. Побыл тут немного и проникся полным отвращением. Один этот дом Мишки чего стоит. А вокруг — такие же замки. Скажи, отец, неужели они все построены на ворованные деньги?
— Все не все, но большинство, — усмехнулся Герман Владимирович. — Если там у вас, коррупция — это аномалия, преступление, но у нас образ жизни.
— Но ведь это ужасно. Или я что-то не понимаю.
— И да и нет. Живут же люди всю жизнь с какой-нибудь хронической болезнью — и ничего. Вот и мы так. Мне кажется, еще долго протянем.
— А вот Алешка, если я правильно представляю, считает по-другому.
— Да, он хочет обрушить этот порядок. Я могу пожелать лишь ему успеха, но в результат не очень верю. Слишком много бенефициаров у этой системы. Даже он ею пользуется, находясь здесь. А как ты хочешь тогда ее уничтожить.
— Но это все эпидемия. Не будь ее, он бы ни за что сюда не приехал.
— Разумеется. Только либо принципам придерживаются в любых обстоятельствах, либо они уже не совсем принципы. Так уж все устроено. Я видел на своем веку слишком много людей и ситуаций. И ясно это понял. Даже не представляешь, сколько было загублено прекрасных начинаний по этой причине.
— А ты сам?
— И я еще как грешен! Много по этой причине дел завалил. Одно утешает, что тут я далеко не рекордсмен.
— Слабое утешение, отец.
— Слабое, — согласился Герман Владимирович. — Но другого нет. А без утешения совсем уж плохо. Каждый ищет себе оправдания. Я вот нашел такое. Возможно, оно меня и не оправдывает, но как-то становится легче. А у тебя разве нет чего-нибудь подобного?
— Есть, конечно. Я же тоже из плоти и крови, а не из железа. Но я стараюсь перенести оправдание на экран и там подвергнуть анализу и разоблачению.
— Я это заметил, сынок. Мне кажется, это правильный путь. Вот у меня такой возможности нет, мне все приходится носить с собой. Бывает тяжеловато. Иногда даже начинает болеть сердце.
— Папа, но зачем тебе это? Что было, то прошло, и уже ничего не изменишь.
— Тяжесть и раны остаются, они никуда не уходят. Люди, совершая плохие поступки, надеются, что они не будут их мучить в последствие. И часто обманываются.
— Но ты же не совершил ничего такого ужасного?
