После парного лёскота громогласых обильных дождей в знаменитой принеманской пуще необычайно высыпали грибы. Носили лукошками, корзинами, ведрами, на целый день шумными компаниями выбирались дружно в лес на решетчатых тряских повозках. В сырой гулкой утренней тиши непрестанно звенело в луговом непроглядном тумане -- и так до самой окраинной плотной фаланги вековых коренастых дубов:
-- Эй, водила, не спи! Погоняй трошки пугой.
-- Ну и неча спешить, еще и те грибы не доспели.
-- Ага, не доспели. У тым лесе уже, як на майском базаре.
-- Не боись! Такой порой хоть на ночь едь, и всякому с гаком...
И вправду, ядреной грибной благодати в то лето отсыпало вдоволь, атласные смуглые шляпки едва помещались в лукошке. На сыроежки-свинушки и нечто подобное даже не смотрели. Из лукошка горделиво выглядывал великопышный мосластый боровик, продолговатый краснощекий белоног-подосиновик, и подберезовик красил -- подберезовики в то лето были, как на подбор крепкие, здоровые, боровикастые.
* * *
В начале августа они встречались уже каждый вечер. И каждый раз, когда пришла пора прощаться, бесконечно долго стояли у калитки на улочке, тесно прижавшись в бархатистом покрове нежной, ласковой, августовской ночи.
-- Игнат, ну пора... пора уже, -- снова чуть слышно шептала она, и снова лишь теснее прижимаясь к нему.
И он отзывался чуть слышно, как на флюидной волне:
-- Пойдем... скоро. Скоро... пойдем.
Где-то близко-близко были ее горячие губы, и чуткий отзыв бархатистой ладошки, и ландыш хмельной шелковистых волос... И теплота, и созвучье как единого тела.
Застенчивый августовский ветер шелестел лениво крупным листом молодых придорожных каштанов. Любопытные небесные глазки уже сонно мерцали белесой усталой дымкой, все ясней проступали безлюдные дали.
-- Игнат... Игнатик, сейчас мама. Мама опять покличет.
-- Скоро... пойдем. Пойдем... скоро.
-- Светает уже. Тетки заре пойдут к коровам.
-- Пойдут... пойдем, -- шептал в ответ он как эхо. -- Тетки...
И вдруг, словно пробуждался мгновенно:
-- Тетки?.. Пора! Я пошёл.
Он отрывался решительным волевым движением, ступал несколько раз порывисто. Но не мог не оглянуться, она в тот же миг! -- и в тот же миг была снова в его объятиях.
На восходе начинал розоветь далекий небосклон, все чаще бесцеремонно и рьяно заливались, пробудившиеся сполохом, хриповатые певуны. Во дворах по соседству были слышны первые домашние стуки.
Поселок просыпался.
Неприметно, стремительно, сладостно пролетали незабвенные минутки бирюзового лета. И одно лишь изредка импульсным отблеском, словно сквозь сон:
ГЛАВА ПЯТАЯ
ПРОЩАЙ, БИРЮЗОВОЕ ЛЕТО!
1
Земля-вода-пространство-небо
Ясное росистое утро.
Алая полоска зари на лесистом небосклоне, молочный дымчатый туман во влажных ложбинах, над спящей рекой, над камышовыми старицами. Мягкие стылые вздохи недалекой уже осени.
Игнат с двумя ореховыми удочками и легким алюминиевым бидончиком выходит неспешно на пожухлый, иссушенный обильным солнцем луг знакомой, утоптанной стежкой.
-- Привет, гулёна!
Там его уже поджидает нетерпеливо Витька. Живо здоровается за руку, перекидывая ловко в другую свои такие же нехитрые рыболовные снасти. Сверкает, искрится в его глазах знакомая лукавая хитринка:
-- Давно
-- Нетушки, я сегодня пораньше отпросился! -- отвечает сонно Игнат. -- Ради такого веселого дельца. С полуночки расстались, когда и не надто развиднело.
Отвечает, зевая, скоро теньким добродушным смешком. И, словно сбросив тем самым последние прилипчивые обрывки сна, спрашивает уже бодро, энергично:
-- Так что, студент, будет сегодня удача? Не всю ее в тамошних битвах покинул?
В ответ Витька улыбается широко, белозубо. Так он улыбается уже с неделю после своего триумфального возвращения и рассказывает, рассказывает... И всем вместе, и каждому из посельчан в отдельности: нет теперь ни единого человечка во всей округе, кто не знал бы почти наизусть о его удивительных приключениях на вступительных и не слышал еще о "гениальной" его идее.
-- Куда двинем? -- уточняет Игнат. -- В Железный?
Все с той же широкой улыбкой Витька кивает головой. Это их любимое место.
Парни впервые за лето выбрались "на щупака".
Был самый сезон, и не потому вовсе, что в другое время щука, зубастая прожорливая хищница не очень-то интересовалась живцами. В этом деле как известно, пескарь голова, да только попробуй-ка с начала выловить этого самого пескаря, например, весной в мае, когда даже и верховодку не особо приманишь. Да и что за живец верховодка? -- не живуча, губка тоненькая, поплавок со свинцовым грузилом едва тащит; всунется дура с испугу в густую водяную поросль или та же щука в азарте едва ухватит за хвост, только потянешь удилище, как уже пусто на полегчавшем уныло крючке.
