-- Одна такая колбаса штат Техас накроет! -- замечали значительно, переглядывались между собой мужчины. -- Или пол-Европы ихней. Нью-Йорк сгорит, как спичка.
-- Борони Бог той войны и снову побачить! -- горячо спохватывалась рядом, торопливо крестилась в ужасе бабушка.
Ее успокаивали, словно посмеиваясь с ее старческой наивности:
-- Не боись, бабка, Советский Союз! И кто теперь на нас сунется?
Игнат тоже усмехался, но едва и коротко. Он ведь знал прекрасно, что у "них" тоже очень много таких ракет.
-- Мы можем гарантированно уничтожить Советы пять раз! -- заявлял отважно американский генерал.
На это, однако, резонно отвечал его более рассудительный соотечественник:
-- Я не знаю, сколько раз их можем мы. Но вот что они нас: раз и навсегда! -- это я прекрасно знаю.
Игнат много раз видел на фотоснимках, что случилось с японскими городами после первых в истории ядерных бомбардировок. Но хиросимский "Малыш" в современном ряду мог и впрямь показаться всего малышом, теперь только одна-единственная стратегическая ракета несла на себе заряд больший, чем суммарно заряды всех прошлых, отгремевших когда-то на планете бесчисленных войн.
-- Земля содрогнулась! -- услышал Игнат однажды в случайном разговоре об одном из подземных термоядерных испытаний. -- Сто мегатонн рванули...
И в душе его тоже словно что-то содрогнулось: десять тысяч Хиросим за раз! А что если весь термоядер... и сразу?
Это даже невозможно было представить. Перед глазами вставало лишь то, что будет после: серая мертвая пустыня, пыль на руинах, пыль в воздухе, мельчайшая серая пыль покрывает небо всплошную, и оно кажется непроницаемо серым от непроглядной удушливой пыли. И одинокий силуэт где-то вдали на горизонте, как жалкий итог, как сгусток заразной, пропитанной ядами, радиоактивно мерцающей пыли... И вспоминалось где-то прочитанное: "Да позавидуют мертвым живые!" -- но ведь он-то... Он-то, по сути, еще и не жил.
Множество интересных книг читал Игнат о прошлых войнах, множество смотрел кинофильмов. Книги и кинофильмы тогда были в большинстве своем о недавней войне, самой кровавой Второй мировой. Книги указывали прямо, что с первых своих дней человек непрерывно воевал с человеком, с годами войны становились лишь более масштабными и кровопролитными, вот, пожалуй, и вся разница.
Напалмовые сполохи вьетнамской войны, тлеющий ближневосточный кризис, жуткий карибский. Планета была снова разделена на два непримиримых лагеря; где-то глубоко под землей в секретных бетонных бункерах тупо ожидали пускового командирского приказа послушные ядерные кнопки, и все время казалось, что вот-вот, непременно, пускай даже случайно... И эта тревога витала всегда, Игнату постоянно снился один и тот же мучительный страшный сон.
...Низкий раскатный гул нарастает, словно из-под земли, могучий неумолимый предвестник. Гул набирает мощь, наполняет пространство дрожью, а душу отчаянием. Времени нет, надо бежать, прятаться.
Игнат почему-то всегда один.
И он вправду бежит куда-то отчаянно, ищет, находит что-то похожее на барак, давно заброшенный, пустой, безлюдный. Пола в нем нет, стены легкие, дощатые, если обвал, то нестрашно. А еще почему-то во сне стены всегда как бы прозрачные и через них, как на экране в кино, можно отчетливо вдаль видеть.
Игнат зарывается наскоро глубже во что-то, второпях неуклюже, судорожно натягивает себе что-то на голову. Однако отнюдь не всплошную, дослепу, а всегда так непременно, чтобы брезжила видимо щелочка, крохотная узенькая щелочка. Он твердо знает, что шансов нет, что это конец, но ему любопытно до сладостной жути, ему любопытно до чрезвычайности -- что?.. что будет дальше?
... Из преисподней грохочущий пульс низвергая, неукротимо, всевластно, упруго дрожат горизонты. Вот-вот, сей миг, колыхнет пополам раздирающим заревом...
И... тишина.
Свет из окна, за окном. Светлые стены.
Сонный размеренный постук настенной "кукушки".
И голос близкий и ласковый:
-- Заспался, Игнатка?.. А в школу?
"Сон... только сон! Жить, я буду жить!"
-- Бабуля блинцы испекла, чай настоялся, я малину открыла.
"Блинчики мои любимые, чай, малина! Уроки сегодня такие легкие, на переменке мячик погоняем, а после..."
И после -- все то, что будет после, видится сейчас столь же легким, воздушым, безоблачным.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ОДНОКЛАСНИКИ
1
Школа
Школа тогда теснилась сразу в нескольких строениях, разбросанных по всему поселку. Так, невдалеке от центра в конце узкой коротенькой улочки, прямой и ухабистой, стояла обычная деревенская хата, бревенчатая, с печью-грубкой, высокой кирпичной трубой и довольно просторным приусадебным двориком. Впрочем, даже с первого взгляда она была куда поприметней габаритами точно таких же невзрачных крестьянских избушек, что за соседским забором, и потому, наверное, когда-то из нее подчистую вынесли все хозяйское, основательно подремонтировали, поставили в каждую комнату простенькую деревянную вешалку, а на середину школьные парты. Сюда "первый раз в первый класс" приводили каждый год поселковые мамы за ручку своих самых маленьких учеников.
