Так, на полном серьезе рассказывали, что обеих «подружек» на парочку впоследствии неоднократно наблюдали вечерами в веселых заведениях столицы и даже возле элитных центральных гостиниц с преобладанием обычным иностранного контингента. Более того, за похождения вот эти, тогда крайне малопонятные Игнату провинциалу вчерашнему, у них, якобы, даже прозвище особое имелось в определенных кругах, причем и прозвище не менее странное и малопонятное:
— Глянь-ка, глянь… вишь, Кругловой парочка пошла! — указал однажды Игнату пальцем один новый приятель из числа ушлых всезнаек-студентов, что есть непременно на каждом курсе. — Слыхал, небось?.. Ловцы жемчуга!
Указал, прервав разговор внезапно на полуслове, и закончив приглушенным, но ударным возгласом на том самом, упомянутом выше прозвище. Указал, смешливо таращась в след проходившей мимо весьма приметной особе.
«Парочка» была высока ростом, приметна статью и личиком. В одежде, походке, внешности ее уже явно сквозило что-то особое, специфически взрослое, что в очевидности выделяло тот час из средней студенческой массы, то есть обычных «домашних» и, несмотря на свершившееся совершеннолетие, еще прежних по сути мальчишек и девчонок.
«Ладно, с подружкой понятно! — тот час невольно подумалось в ответ на это Игнату. — С подружкой понятное дело, но… у кого?… у кого ж на крючок такой гнутый поднимет?»
Именно, именно так ему тогда подумалось сразу в мысленном сопоставлении внешних достоинств обеих подружек из «парочки». К тому же любая представительница женского пола под сорок, вне зависимости от внешности и всевозможных прочих достоинств, представлялась ему тогда юнцу семнадцатилетнему не иначе как полной старухой.
Вследствие этих двух обстоятельств подобные мысли неизменно возникали и после, когда он слышал в очередной раз удивительные рассказы о «ловцах жемчуга». Вследствие этих же двух обстоятельств и слушал он эти рассказы всегда с большой недоверчивостью, но вот когда однажды Мишке Кошелкину рыжему свои сомнения высказал, то пройдоха известный, бывалый в ответ только коротенько хмыкнул, густой жесткой чуприной тряхнув:
— Ну так, в делишках таких и без водочки… А там после пятой-шестой, глядишь, и крючок василисой покажется!
Так или иначе, но на диво странными и непонятными казались тогда эти слухи мальчишке семнадцатилетнему, провинциалу вчерашнему. Но! — уж кому-кому, а как не ему самому было убедиться, и убедиться уже на собственных кошмарах в слухах совершенно другого рода.
А говорили еще вот о чем.
Говорили, опять же на полном серьезе факультетские всезнайки, что каждый год Круглова непременно избирала из числа своих новых студентов, причем исключительно мужского пола несколько особенных экземпляров. Избирала конкретно, словно жертв очередных на заклание, избирала с целью определенной и ясной. И впоследствии к цели этой стремилась всемерно, стремилась последовательно и безжалостно, с этой целью впоследствии жертву свою только давила и гваздала, давила и гваздала.
Вот отсюда напрямик и кошмары «самоличные», потому как роль именно вот такого особого «избранника» в свой первый студенческий год выпала именно главному герою романа.
И поделом.
Пришло время по полной ответить за старое.
Вспоминая первую главу, можно весьма категорично сказать: лишь Лебединский Андрей, тот самый всезнайка-умница с залысинами в семнадцать годков да несколько девчонок, прирожденных зубрилок старательных выделялись основательно в тринадцатой группе из общей массы бывших школьных «рационалистов». Рационалистов в подходах к учебе подобно главному герою романа, также вполне успешных в школе и точно также преодолевших успешно заветный барьер. Да только недавнее поступление представляло собой нынче факт уже свершившийся, а школьное бывшее было теперь прежним и безвозвратным.
Настоящее представлялось иным совершенно.
Теперь в отличие от привычных школьных уроков ежедневный студенческий лекционный поток информации хлестал, захлестывал безудержно с лавинным неодолимым напором. Ежедневный лекционный поток информации захлестывал с головой, захлестывал до подлинного умопомрачения, и, чтобы удержаться на плаву хоть как-то в этих неудержимых, все нарастающих потоках информации, нужны были совершенно иные подходы.
Детские мечты… детские розовые мечты об великих открытиях, грезы высокие о «грандиозном», жажда собою подвинуть миры… где, где это было теперь?
Теперь и это казалось бывшим. Теперь и это казалось далеким, детским и розовым, что упорхнуло мгновенно и безвозвратно вслед за мечтой реализовавшейся, упорхнуло растаявшей радужной дымкой навсегда в небеса недоступные.
Грянуло время больших испытаний, испытаний непознанных, отодвинув на время поэтику высоких стремлений. Теперь на первый план вышла самая грубая проза, когда и впрямь не до материй тонких, когда на кону решающе значится лишь устоять на ногах, зацепиться и выжить в этой новой жизненной реальности, не захлебнуться вначале в разящих потоках на первой могучей волне.
