Ведь это значит в прямом соответствии, что для масштабных полетов по Вселенной нужен совершенно иной уровень знания о самом пространстве-времени, и вот как раз здесь отнюдь не годы решают. И даже, может быть, не столетия. Мечтать! — мечтать можно сколько угодно о межгалактических путешествиях, можно сколько угодно читать о них в фантастических повествованиях, но вот вам простые реалии. А отсюда в итоге и ясное понимание главным героем романа того, что и эта его «окончательная» большая мечта, по сути, есть следствие все той же наивности, пускай хоть и не младенческой, а уже именно детской.
И снова, как и в случае принципиальной невозможности чудес волшебных, возник новый тупик, возникла новая каменная стена неодолимая. Да только тупики и стены любые в жизни этой могут быть для кого угодно, но только не для него, героя романа нашего. И, как результат неизбежный, появление мечты новой, и это уже была мечта его новой ступени жизненной, мечта юношеская.
И это была мечта снова как бы в обход. Яснее ясного, положим, как не перемахнуть на Луну через космос в «этажерке» летающей времен первой мировой, так и нет сейчас никакой возможности размахнуться всерьез по Вселенной. Сие есть реалии поколений иных, далеких, но почему, почему бы тогда эти возможности самому и не приблизить? Приблизить хоть как-то? Посвятить свою жизнь в наивысшем смысле? Посвятить себя тайне этого Мира всецело, погрузиться до самозабвения, творить и искать, и «эврика» снова магической вспышкой мгновенной, как в школьные дни! — но «эврика» уже не вследствие решения стандартной школьной задачки из обычного учебника, а именно «Эврика!» — с большой буквы, погружающее подлинно в фантастические глубины материи, указывающее человечеству прямо пути.
Почему и нет?
Великие открытия делают люди, и он человек. Возможно другим, так почему же невозможно ему? Ему, максималисту душой, максималисту на «гребне», от которого так многого ждут? Максималисту, с первых лет жизни купающемуся в незаурядности на фоне других в своем первичном провинциальном мирке? Почему невозможно, когда и вся внешняя атмосфера идейная с тобой заодно?
В эту уникальную эпоху «развитого социализма», эпоху расцвета и конца одновременно с самых первых мгновений осознанных ты слышал набатно в миллион голосов: ты нужен! — ты нужен здесь именно такой. Тебе выпало огромное счастье появиться на свет в великой и могучей, самой-самой на планете стране, и ты должен быть ее достоин, и ты должен себя заявить. Да, да, пока ты еще мал, и тебе предстоит многому научиться, но пройдут скоро годы, и ты вольешься в большие ряды, ряды стройные, славные строителей заветной мечты, и здесь ты нужен именно такой! Ты здесь нужен именно максималистом, и ты должен быть им. Тебя здесь ждут, и тебе открываются прямо пути.
Так говорили непрестанно учителя в школе, об этом взахлеб писали газеты и книги, об этом на весь мир громогласно звучало по радио и телевизору. «Вдвое, втрое выше нормы, вот девиз страна моя!» — такие песни звучали лейтмотивом привычным ежечасно, и он этому верил, потому что он хотел, он жаждал этому верить. Он верил потому, что был молод, силен, потому что он верил, что иначе нельзя.
— У вас свет еще в очках розовых! — говорила частенько мать, слушая его мечты.
Мать говорила, всегда вздыхая как-то особенно, может с печалью, а может и вспоминая о чем-то своем. Мать говорила всегда с пониманием явственным, но и взглядывая так, будто бы ему неведомо еще очень многое, неведомо нечто очень важное, определяющее. Мать говорила, вздыхая всегда, но он не хотел ей верить. Он хотел верить учителям, газетам и книгам.
— У вас свет еще в очках розовых!
Мать говорит эти слова так, словно ему еще неведомы большие препятствия, препятствия, на ее взгляд непреодолимые. Что ж, препятствия большие могут быть, и они даже должны быть. В этом она, конечно, права, но суть ведь, как раз, и не в этом! Суть-то совершенно в другом: может для кого-то эти неведомые пока огромные препятствия и непреодолимы, но только не для него! Ведь он — это он, каких больше нет. Нет, и быть не может, и нет в мире того, что ему не по силам.
Мать всякий раз избегала какой-то конкретики. Она только говорила неизменно с печалью особой и пониманием, слушая его мечты:
— У вас у всех свет в очках еще розовых!
Мать избегала всякой конкретики потому, что иногда и ни к чему разъяснять, иногда в жизни есть то, что нужно просто познать и пережить. И даже, даже в самом конце:
— Учись, сынок… и дерзай! — говорила она напоследок, словно и впрямь сдавшись под напором этой его непоколебимой веры в себя.
— В добрый путь! — говорила она в самом конце даже уважи-тельно и уже как бы в поддержку, видя такую его непреодолимую убежденность. — В жизни надо, надо стремиться.
