Игнат не верил матери, когда она говорила о «розовых очках», но именно этот цвет вдохновляющий лежит частенько в основе наших первоначальных жизненных устремлений. Мы появляемся на свет в большинстве своем с преобладающим розовым цветом, что влечет, побуждает и манит, что уходит, порой, не спеша, словно балуя, подготовив к грядущим большим переменам, но! — но иногда и обрывом фронтальным, повергая в растерянность, страх и даже отчаяние.
Именно розовый цвет лежит в основе наших изначальных жизненных устремлений, зачастую ошибочных. Ошибочных в том широком смысле, что лежат они как бы вне нашей судьбы, то есть вне той главной основообразующей стержневой линии, во имя которой мы и посланы в жизнь. Вглядись только пристально, и ты увидишь вначале свои мечтания, помыслы юные, которые так и остались вдали. Ты увидишь этапы, когда слишком много решалось, когда ты мечтал и хотел, чтобы вышло вот так, но сложилось в итоге совсем по-другому. И теперь ты ведь можешь сказать почему, теперь ты увидишь причины, так как ряд неразрыв-ный, вся цепочка ушедших в «миры-параллели» событий теперь у тебя на виду.
Ты спросишь… к чему?
Мечталось вот так, а сложилось вот этак. Мечталось, стремился… зачем?
Ушло в никуда?… значит, было и зря?
Но стоп, приглядись, приглядись лишь внимательней, и ты увидишь в судьбе своей личной отражение главное этого Мира, в неохвате вселенском которого так много лишь кажется «зря»…
Игнат частенько говорил с Лебединским Андреем о великих ученых-физиках и их выдающихся, поворотных в истории науки открытиях, и одно обстоятельство тот выделял всякий раз неизменно: память, феноменальная память! Андрей утверждал однозначно, что у всех великих физиков прошлого обязательно была феноменальная профессиональная память; более того, говорил он об этом всегда так, словно для выдающихся научных открытий феноменальная память была обстоятельством важнейшим и даже незаменимым. И точно так же, как некогда впервые в «сокровенном» их разговоре, он порой прибавлял о себе с прежней и как бы уже устоявшейся грустью:
— А вот у меня нет, и я гляжу трезво. Конечно, в принципе, у меня неплохая память, но… ничего выдающегося. Допустим, прочитав внимательно страницу книжную, я не перескажу наизусть ее сходу, слово в слово. И ничего, ничего тут не поделаешь, коли так уж дано от природы. Улучшить слегка, обострить специальным тренингом механическую память можно, но… никак не выше своей планки. Надо! — надо знать ее трезво, свою реальную планку по жизни.
Сам Игнат никогда не изучал биографии великих физиков в таких детальных подробностях. Сведения его были случайны, и как раз без какой-либо конкретики в смысле особенностей памяти, даже в единственном случае. Отсюда и недоверие, недоверие прочное, хотя вот в одном убежденность теперь была полная: кто-кто, а уж Лебединский Андрей никогда не станет говорить зря. И уж если какое-то конкретное обстоятельство он выделяет постоянно и непременно так строго подчеркивает, значит, наверняка это очень серьезно.
А вот что наверняка было ведомо Игнату из своих не столь обширных биографических сведений, так это о феноменальной рассеянности великих. Впрочем, это дело известное, и даже в одной из популярных народных присказок утверждается однозначно: «Все великие люди рассеянны!» — и как раз в этом неприятнейшем природном свойстве своего организма Игнат мог запросто поспорить с любым из великих. Вот рассеянность свою он на все сто процентов мог назвать феноменальной, и здесь было соответствие полнейшее, а вот что касается остроты памяти… Пересказать, например, наизусть целую книжную страницу, пересказать безошибочно с ходу, прочитав лишь однажды — подобные экстремальные свойства человеческого организма были всегда как-то вне его разумения, потому как даже коротенький из двух куплетов стишок в первых классах приходилось заучивать трудно и подолгу. Что-то, а уж чисто механическая память у него была от природы самая ужасная.
