Сугубо в этом качестве он, например, даже и близко не мог равняться с тем же профессором будущим. Так, например, Андрей мог легко и просто довести длинную шахматную партию до конца «вслепую», то есть, не глядя на доску; у Игната же памяти хватало только на несколько первых ходов, а затем он начинал бить без разбору свои же собственные фигуры. К слову, оба они очень любили сыгрануть партийку-другую в шахматы, любили именно друг с другом, поскольку по манере игры были абсолютные антиподы. Как и во взглядах на свои научные перспективы, Андрей был игроком рациональным, закрытым, предельно расчетливым, из тех, что где-то как-то пешечку выиграет, а потом непременно дожмет… Для Игната же такая мелочишка, как пешка шахматная никогда ничего не значила, его стихией была атака, мат королю, полеты фантазии, нетривиальность подхода к любой позиции, и надо сказать ему частенько удавалось превосходить рационалиста-соперника, добиваться выигрышных позиций, но проклятая несобранность импульсивная (или, по сути, все та же «рассеянность») рубила и здесь на корню. Вдруг на ровном месте глупейший зевок, подстава нелепая — и тот час выигрыш твой на фиг к чертям собачьим, хоть ты сразу вали короля на доску.
Убежденность в том, что Лебединский Андрей не станет говорить без серьеза, была полная, однако и проверять факт неизменного наличия феноменальной памяти у великих физиков смысла особого не виделось. Просто поверить! — поверить невозможно никак было, несмотря на весь авторитет будущего профессора, что именно это отсутствие губит высокие помыслы безоговорочно, напрочь. Никак, никак не верилось, что и впрямь открытия великие научные без наличия феноменальной памяти есть штука совершенно невозможная. И невозможно было поверить потому, хотя бы, что это означало бы признать полное отсутствие своих собственных каких-то шансов, а вот принципиально невозможным для главного героя романа было согласиться именно! — именно с этим.
Да, да, в годы юные смириться, поверить в отсутствие собственных шансов вследствие единственно лишь каких-то механических природных особенностей своего организма было совершенно невозможно. Но спустя много лет, когда судьба во многом свершилась, и главное жизненное предназначение вполне очевидно — теперь, вроде бы, можно вполне однозначно сказать кто их них двоих, все-таки, был прав. Сказать-то можно, но! — именно, именно «вроде бы», потому как здесь все далеко не так просто и однозначно.
С одной стороны Андрей вышел прав безоговорочно, переворотов великих научных в физике не получилось, но! — но и не в этом было предназначение стержневое истинное. И самое удивительное здесь то, что для предназначения этого судьбоносного память у главного героя романа была как раз самая подходящая. Память в своем роде именно феноменальная, другое слово здесь и не проходит.
Память есть сложнейшая, загадочная функция нашего организма. И слишком уж парадоксальная функция, чтобы давать ей превосходные эпитеты лишь вследствие наличия некоего единственного выдающегося свойства. Примеров тому множество по жизни нашей, вот даже и в самой обычной студенческой трина-дцатой группе первого курса образца 1976-го года был в этом смысле весьма примечательный студент.
Внешности он был самой заурядной, высокий, худощавый парнишка, пожалуй, лишь нежностью кожи лица выделялся почти девической, и потому, наверное, между собой ребята его прозвали Сашенька. На практических занятиях изложение нового, даже самого сложного материала Сашенька впереди всех, схватывал на лету и, конечно же, в огромной степени благодаря великолепной механической памяти. И когда преподаватель вызывал его вскоре к доске для решения закрепляющей задачи, он справлялся с решением неизменно, справлялся с легкостью для остальных ребят даже изумительной, особо изумительной именно на фоне того, что всего лишь через недельку-другую Сашенька справиться с подобной задачей уже не мог. Более того, он не мог справиться и с задачей куда более легкой, словно в кратчайший срок непостижимым образом «забывая» уже усвоенный алгоритм нужных действий. К сессии он уже помнил только лишь крохи какие-то из пройденного ранее материала, а поскольку и усердием особым не отличался, то мечтал на экзаменах исключительно об «удочках», добывая, впрочем, и «удочки» эти далеко не всегда. Как итог, за все пять студенческих лет случилось лишь одно-единственное исключение, причем исключение в нашем случае глубоко символическое.
