После в изнеможении сладостном целовал он родную ладошку, глаза, душистую прелесть шелковистых волос… И, словно говорил, говорил бесконечно неповторимые… те же слова.
Поселок их небольшой, компактный. За часок-два можно, не спеша, обойти вкруговую. И древний, ему уже под тысячу.
Но здесь в центре теперь все на современный лад, просторная асфальтированная площадь. Повсюду, где приметное место, там тогда были плакаты и лозунги с одними и теми же словами, перекрученными ритмично, звонко в самом разном порядке: «Ленин — партия, коммунизм — светлый путь, советский народ — ударный труд…» Казалось, они тут были всегда и всегда будут впредь, навечно застыли их призывные строгие литеры на кумачовых гигантских полотнищах.
Посреди площади разбито два аккуратных скверика, один напротив другого. В том, что побольше, бронзовый Ленин на высоком каменном постаменте с призывно выкинутой вперед рукой. В том, что поменьше, некогда так же монументально возвышался над округой еще один знаменитый «вождь». Тогда его священным именем еще чаще и звонче пестрели такие же плакатные лозунги, тогда казалось, что и он божественным бронзовым идолом застыл здесь навсегда… Как грянула вдруг нежданно «эпоха разоблачения», и тот, кто с его грозным именем шел бесстрашно в атаку, а со «скупой слезой глазах» за погребальной труной его, тот самый танкист могучим бульдозером в темную ночь сорвал по приказу послушно его с постамента, грохоча в дорожной пыли, проволок напрямик по булыжной брусчатке и тяжко плеснул в черную глубь с высокого отвесного берега.
Один бронзовый Ильич пережил благополучно пока все эпохи. И теперь возвышается он непоколебимо над поселком — одна рука призывно выброшена в сторону всем известного магазина.
— Сам Ильич и тот нам верный путь указывает! — посмеиваются частенько местные выпивохи.
Если сойти с центральной площади сотню шагов к Неману, то будет маленький дощатый кинотеатр. Еще дальше за ним Игнатова хата, густо обвитая летом глянцевой зеленью виноградного листа. Как и большинство здесь, она бревенчатая, одноэтажная, с небольшой дощатой верандой. Рядом цветник, огород, садик на два десятка плодовых деревьев, хозяйственные пристройки. Далее невысокий заборчик, а за ним по обе стороны Немана до самой зубчатой кромки хвойного леса неоглядные заливные луга.
Большинство в поселке «гаварыла» на повсеместно обычной для белорусской деревни т. н. «тросянке». Можно было услышать чисто белорусские слова, немного польских, но чаще всего русские на белорусский лад: «хватить», «видев», «прывет»… Так говорили люди уже пожилые, семейные, минувшие «кавалерский» возраст, а также совсем зеленая молодежь, которая до такого возраста еще не доросла. Как-то одним летом поехал Витька в пионерский лагерь, где было полно городских — когда же возвратился, то сыпал сплошь чисто по-русски.
— Что-то ты, хлопчик, совсем другим голоском запел! — долго еще потом дразнили его малолетки-приятели.
Но вот приближался незаметно восьмой-девятый класс, и теперь каждый не только не прятал своих, еще недавно стыдливых симпатий, а, наоборот, изо всех сил старался приобрести себе славу удачливого молодцеватого кавалера. Такая же резкая перемена происходила неизменно и в лексиконе. Теперь каждый не только модной прической, «фирмовым прикидом», но и подчеркнуто русским словечком старался даже переплюнуть городских.
Вот только одна Юлька могла вдруг сказануть такое словцо, какого Игнат вообще никогда не слышал в родном поселке — до недавнего своего переезда она жила в крохотной деревеньке в десяток хат, что в двадцати километрах по минской дороге. Рассказывает он, к примеру, что-нибудь увлекательное с мудрено закрученным сюжетом, она только слушает внимательно, потом приостановится вдруг, стрельнет в лицо глазками да как сказанет:
— Ты гэдыки интярэсны!
Наверное, он бы посмеялся от души, если бы услышал что-нибудь подобное от другой девчонки, но вот когда говорила она, голоском мелодичным и нежным, тогда она казалось ему еще более привлекательной.
— Скажи-ка, и с какой глуши ты приехала? — все же, под хорошее настроение шутливо спрашивал он иногда.
— Ты уже… гарядской! — в ответ кривила она насмешливо свои пухленькие розовые губки.
Только вот что вспоминалось.
Он, ее бывший, однажды рассказывал:
— Вчера вечером гуляем… она смотрит-смотрит непонятно так, будто в первый раз видит… потом вдруг: «Генка, яки ты пригожий!»
Рассказывая, Генка-Артист весь сиял и светился, а Игнат, тогда с ней незнакомый, слушал с обычным, не совсем доверчивым безразличием. Он и сам часто не скрывал от приятелей свои амурные похождения, мог живописно расписать, как и то, что было в действительности, так и то, что только в его богатых фантазиях. Зато теперь! — как легко, как явственно теперь было представить ее глаза, ее лицо, ее голос, ее интонацию в те самые мгновения…
