Жгучая волна подступала вновь, вскипала, перехлестывала через край колючей игольчатой пеной, грозила могучим цунами обратить чудотворный оазис в постылую мертвую пустыню… Чернея лицом даже, он хмурил брови — она, приметив, начинала тот час допытываться:
— О чем ты там думаешь?
— Ни о чем.
— Я же вижу.
— Ни-о-чем!
«Я виновата?.. Но в чем?» — слышалось ему неизменно в этих рас-спросах.
Но в чем?
В чем же она была виновата?
— Скажи, Игнат…
— Что тебе сказать?
— О чем ты все думаешь?
— Ни-о-чем! — снова и снова отвечал он неприступно. — Да тебе и без разницы.
Огромный чернильный купол, словно сочувствуя, мигал теперь изредка холодными отсветами зорь. «Что, дружок, финиш? — читая с легкостью мысли, переспрашивал. — Завтра айда на танцы?.. Айда на танцы по новенькую?»
И вдруг пронзал пространство снова метеорной искристой стрелой, словно усмехаясь в полнеба… И назавтра снова был вечер, вечер тихий, теплый, уютный, и снова непослушные легкие камешки радушно приветствовали знакомое окошко на самой окраине поселка.
Не сказать, что Генка-Артист был уж очень там… «красавец», с ударением на последнем слоге по Василию Макаровичу. Овал лица почти квадратный, нос рыхловатый, глаза белесые, блеклые, волосы прямые, жесткие. Блондин, правда, а блондины тогда были в большой моде.
И, все же, была в нем та известная неуловимая природная помесь безграничной уверенности в себе и какого-то своеобразного шутливо-дурашливого обаяния, что вкупе так часто манит, притягивает властно доверчивый женский пол.
И фигура.
У него была аленделоновская фигура. Никак не мог понять Игнат, как с такой ладной фигурой Генка-Артист был совершенно бестолковым спортсменом. В футболе «матки» выбирали его в команду последним, а на коньках он катался так, что смех один. Но хоккей в поселке был любимейшим видом спорта, школа даже за большие деньги закупила настоящую форму, ослепительно красочную, яркую, в спартаковских цветах красно-белых, и каждый мальчишка мечтал хоть раз выйти в ней на лед за сборную. Хоккейные герои были подлинными героями и в глазах девчат, поэтому Генка-Артист, все-таки, ухитрился как-то примазаться к сборной, пусть хоть и в роли третьего запасного голкипера. На лед его, разумеется, так и не выпустили, зато теперь он имел полное право артистически рисовать в своих рассказах «их» победные ледовые достижения.
Но Артистом его прозвали не за это.
— Генка, ты у нас вылитый Чубин… Артист! — первым так назвал своего одноклассника Витька.
И это была правда.
Кто теперь помнит Олега Чубина?
Лет тридцать назад он уехал за кордон и словно растворился там. За эти годы Игнат видел его лишь раз в двухминутном эпизодике какого-то голливудского фильма, тотчас же и забытого… Но тогда, вскоре после выхода на экраны знаменитого «Таинственного всадника» его имя в Союзе гремело.
В выпускных классах многие девчата заводили себе объемные яркие тетради с различными жизненно важными вопросами: «Что такое любовь?», «Что такое счастье?», «Твоя любимая книга?» и т. д. После отдавали друзьям и знакомым на руки для ответов. Читая с любопытством некоторые, Игнат зачастую дивился их исключительной оригинальности. Так, например, один писал, что «любовь — это хождение двух дураков по асфальту нашего города», второй называл танцы всего лишь «печальной необходимостью»… В тетрадках этих девичьих обязательно присутствовал и такой вопрос: «Кто твой любимый артист?» — и самое удивительное, самое непонятное для Игната было именно здесь. Все девчата до одной-единственной называли только одно-единственное имя Олег Чубин!
Была ли тут внешность?
Вряд ли только это, каждая из девчат наверняка назвала бы более симпатичного. И как артиста его ведь не особо выделяли критики. Однако, по-видимому, было в его личности одно из явственных проявлений той необъяснимой загадочной силы, что так магически давит на людскую породу, заставляет слепо слушать, восхищаться, выбирать…
Артист-Генка смастерил из маленького фото артиста Чубина круглый, величиной с пятак, цветной значок и всегда красовался в нем, когда шел на танцы или на свидание. У каждого из нас есть хоть маленький, но свой особый талант, был такой талант и у Генки — красоваться. Как это ему удавалось, он никогда не рассказывал, да и вряд ли бы смог; это было именно то, природное, что дается нам изначально, дается неизвестно за что, неизвестно за чьи и неизвестно за какие заслуги…
Так, например, Игнат тюленькался мешковато с неделю целую, пока привыкал к обновке — Генка же всегда нравился себе, был неподражаемо уверен, что нравится другим вокруг, а остальное выходило так, дескать, меньше всего об этом и думаю. Любая самая простенькая обновка смотре-лась на нем так, что непременно казалось: нарядись в нее сам, и будешь выглядеть точно так же эффектно.
Модник он был первейший. Прическа всегда последний крик, «вете-рок», «ежик», «а ля хиппи», шмотки тоже. Все ему подражали, благодаря чему мода никогда не запаздывала в поселок, а один раз даже вот такой анекдот получился.
