Нежная июльская ночь… и хмурый, растерзанный ветром, промозглый октябрьский вечер… Теперь, теперь все вокруг, словно наперегонки поспешало вмешаться, не дать прикоснуться, обнять и хоть немножко вобрать такого желанного и трепетного тепла… Пронизать насквозь зябкой сыростью и покинуть одну лишь постылую безнадежность, мучительную ностальгию по былым «бирюзовым» денькам.
Дружка-ветра застенчивый шепот, ароматы цветущих лугов, и прощальные отсветы зорь… Тогда, тогда он и думать не мог, он чувствовал, знал, что услышит в ответ, и он слышал это… И вот теперь как чужак непрошенный, буйный сквозистый октябрь прямо с порога плеснул в лицо то почти забытое, жгучее, что так щемило занозисто в их самые первые дни.
Сначала кто-то из одноклассниц попросил Игната ответить на вопросы в своей традиционной девичьей тетради. Первым делом он глянул ответы других и с особенным любопытством ее ответы (тетрадка, оказывается, уже побывала в ее руках).
Ее любимый артист был также Олег Чубин! — это сразу и как-то особенно больно кольнуло Игната, совершенно «непохожего» в отличие от Генки-Артиста. И вот впоследствии, когда они часами молчаливо блуждали по мокрым пустынным улочкам поселка, будто кто-то чрезвычайно настойчивый снова и снова посылал в память ту самую, когда-то случайно услышанную фразу.
— О чем ты там думаешь? — снова тревожно вглядывалась она ему в лицо.
— Ни о чем.
— Нет, скажи.
— Ни-о-чем.
— Я же вижу…
— А я говорю ни-о-чем! — повышал он голос. — И вообще, нет тебе разницы! — обрывал, в конце концов, решительно.
А далее была снова молчаливая пауза.
Но еще более в той девичьей тетрадке впечатлил обескураживающе ее ответ в графе «Твое любимое стихотворение».
Она писала:
Многое, очень многое, казалось, объясняли тот час эти коротенькие четыре строчки. Ведь теперь она на его прямой вопрос никогда не отвечала также прямо и искренне, теперь только отмалчивалась или в ответ были только смешки да глупые шуточки. А вот сегодня, став вдруг необычайно серьезной, она ответила тихо с загадочной вдумчивостью:
— Можно любить, а можно… можно только позволять себя любить.
И словно в порыве откровения поведала, что в той маленькой деревеньке, откуда они переехали в поселок, «был тот, кто нравился ей по-настоящему».
— Только он и не знал об этом. И не догадывался… может. Мы ведь тогда совсем дети были. Вряд ли и увидимся когда еще! — немного помол-чав, прибавила она.
И, как показалось Игнату, с явной грустью.
Вот так неожиданно из дней давно минувших вдруг вынырнул еще один, совершенно незнакомый объект неспокойных дум. Объект, впрочем, такой же нереально-абстрактный, как и Генка-Артист, который еще в конце августа уехал в город на учебу и почти не появлялся в поселке.
— Его Виталик звали. Глаза у него… были синие-синие! — продолжала далее, как по живому резать Юля.
— А как же я? — удивился Игнат. — А мы… наше лето?
— Лето, лето… оно было как сон, наше лето. Но ведь сны… Сны непременно когда-то кончаются.
— Так что ж выходит, сон закончился? — уже почти зло спросил Игнат. — Может, пора и завязывать?
— Ну, если тебе так уж хочется… Если я тебе так наскучила.
Новый и далеко не первый разлад, достигнув стремительно своего эмоционального пика, сменился очередной молчаливой паузой. Она, явно обиженная его последним вопросом, смотрела молча, надув щечки, только вперед. Он, окончательно сбитый со всякой логики ее последним ответом, безуспешно пытался хоть немного унять, весь этот вдруг возникший внутри невообразимый сумбур… С чужими застывшими лицами, вглядываясь молчаливо в туманную мглу неширокой улицы, подошли они незаметно к своему старому молчаливому другу колодцу.
Теперь можно было прощаться. Теперь можно было лишь бросить напоследок последнее слово, бросить в последний раз просто и коротко, как он и хотел, как он и приказывал себе без устали в эти бесконечно долгие мгновенья. Но… но напоследок был взгляд, взгляд тоже один и тоже почти бесконечный.
И уже где-то за ним далеко бесконечно были стихший дождь, туманная мгла, злобный сивер, зябкая сырость… и все! — все до единой «нереальные абстракции».
И снова, снова так близко-близко были ее горячие губы, и трепетный отзыв бархатистой ладошки, и ландыш хмельной шелковистых волос… И сердца стуков созвучье в объятьях тепла — тепла их бирюзового лета.
И были еще коротенькие встречи в школе, волнующие мимолетные мостики от свидания к свиданию.
Каждый раз, едва ступив за порог класса, он ощущал себя так, словно каждая мгновенная, неприметная всему остальному миру, случайная встреча могла стать и чрезвычайно важной для них, и, может быть, поворотной.
Он замечал ее уже издали.
