Игнат быстро скинул лыжи; уткнув глубоко в снег деревянные палки, взбежал вверх по скрипучим заиндевелым ступенькам. Вначале была дощатая веранда, летняя пристройка. Тут Игнат вытер ноги, обил аккуратно соломенным веником налипший снег; не разуваясь, заскочил прямо на кухню. Достал там впопыхах из навесного шкафчика свежую ржаную буханку, от души резанул ее на широкие пахучие лусты.
— И куда ты ище? — выйдя из зала на беспорядочные стуки, прислонившись к дверному проему кухни, говорила озабоченно бабушка. — Расхлистаны, гойсаешь где та… Темень, заре ноч на дворе… И куда ты ище, буде!
Но, взглянув на его полные руки, уже удивленно спросила:
— А хлеб?.. И куда тебе столько?
— Я с хлопцем, мы еще покатаемся, можно? — словно не спросил, а сообщил в ответ скороговоркой Игнат.
И не дожидаясь ее ответа, выскочил снова на улицу.
— Держи! — прямо с порога протянул другу, обильно намазанную маслом, душистую ржаную краюху.
— Быстро ты! А хлебушек… пахнет как, смакота! — с такими словами потянулся тот живо за своим бутербродом. — Эх, покатаемся еще!
И он уже снимал торопливо свою толстую вязаную варежку.
Как вдруг на веранде выразительно скрипнули входные двери. Отвернув слегка легкую матерчатую занавеску, кто-то чрезвычайно внимательно вглядывался в освещенный уличным столбовым фонарем маленький приусадебный дворик.
«Бабка! — пронеслось тот час и почему-то очень тревожно в голове у Игната. — И всюду ж ей надо…»
И Витька вздрогнул.
Изменившись в мгновение ока лицом своим, словно испуганно отдернул он руку:
— Я… я… знаешь… Знаешь, мне расхотелось… Что-то совсем расхотелось кататься… Давай лучше завтра?… а?.. После школы сразу, давай?
Молча, с ненужным бутербродом в руке, провожал Игнат растерянным взглядом в густеющих сумерках унылый, как сгорбленный, мальчишечий силуэт. Они не сказали больше ни слова, но несказанные слова эти, словно и так с предельной ясностью прозвучали отчетливо в ушах у Игната:
— А назавтра ведь скажут: «У Бутовца Петрухи, слышал?… дожился мужик, уже и лусты хлеба черной нема хлопцу у хате…»
И с того вечера многое, казалось бы, совершенно нелепое стало куда понятнее Игнату.
— Эй, ты, мерзлячишка, зиму встречаешь? — так и подмывало его спросить шутливо, повстречав подчас друга прохладным октябрьским днем почти во всем зимнем.
И тут же на ходу придумывал он другой вопрос. Глянув внимательно в лицо Витьке, вспоминал он сразу же тот самый, лыжный зимний вечер, вспоминал ту самую, намазанную маслом, ржаную краюху черного хлеба.
— А зато и не скажут: «Одеть-обуть нету, вот он голяком-ободранцем и гойсает!» — звучало снова так явственно.
И… тоже не сказанное.
Вино…
В чем его магия и сила?
Чем оно так манит, привораживает взрослых, превращает их порой во что-то совершенно непонятное, на себя не похожее?
Вопросы эти с раннего детства чрезвычайно интриговали Игната, в особенности во время домашних, затяжных, праздничных гостевых застолий.
— А мне попробовать? — спрашивал он иногда несмело.
Ему никогда не отказывали:
— Пробуй!
Зная наверняка, что будет дальше, наливали с усмешкой несколько горьковато-кислых капель. И всякий раз он мог лишь пригубить, даже содрогнувшись от одного мерзкого запаха.
— Ласый напиток? — смеялись тот час взрослые. — Так может еще и беленькой?
Очень просто было понять, почему взрослые так мгновенно краснеют лицом, «хакнув», вертят головой, морщатся. Но вот почему так самозабвенно полнят ту же самую рюмку вновь и вновь… Чрезвычайно интригующий вопрос этот так и остался непонятым еще на многие годы.
Впервые это случилось весной… А может и летом, после восьмого класса.
Точно Игнату теперь не вспомнить. Он лишь помнит, что уже задолго до того дня вдруг заметил, что многие взрослые теперь кажутся ему непривычно маленькими, по ночам стали сниться волнующие трепетные сны, и было ощущение перемен, перемен неизбежных, что наплывали неспешно и незаметно.
Но неотступно.
Как раз в тот день случился один маленький эпизод, который, однако, разъяснил очень многое. Мостовым в поселке работал низенький ростом старичок, сморщенный, словно иссушенный временем, но еще весьма шустрый. Детвора прозвала его «Шухер» — только размотаешь удочку, наживишь, забросишь в азарте с бревенчатого мостика, как он уже семенит, несется неизвестно откуда:
— Прочь! Прочь! — еще издали махая руками, верещит пронзительно ржавым голосом милляровской бабы-Яги.
— Шухер! — фальцетным разноголосьем отзывалась моментально детвора, горохом сыпнувши с моста на речной берег.
К счастью, шустрый старичок любил кимарнуть часок-другой в своей маленькой дощатой сторожке, только тогда и удавалось натаскать немного окуньков и плотвичек с невысокой мостовой поренчи.
В то самое утро Игнат так увлекся непрерывным клевом, что ничего уже не замечал вокруг… Как вдруг сзади треск, шорох! — оглянулся мгновенно… Шухер!
