Вот-вот, под ручку с подружкой выступают задорно, щебечут или шепчутся о своем; вот-вот, промелькнет сейчас мимо, не глянет… И вдруг карий блеск и усмешка! — как это было тогда в первый раз, как это было столько раз после… И снова сердце на взлет — на минутку, на день, до нечаянной встречи…
А Витька…
Теперь он был за тем заветным барьером, который только предстояло штурмовать Игнату следующим решающим летом.
Теперь Витька был студент, он жил в большом городе, он победителем наезжал по выходным в поселок. Сенсационным триумфом своим он совершил почти невозможное.
Ссоры и конфликты порой лишь укрепляют дружбу, подчеркивают ее значимость в глазах каждого. Совершенно противоположный случай был у Игната с Витькой. Своим чрезвычайным самолюбием и жаждой первенства они ничуть не уступали друг другу и не потерпели бы взаимно даже некого подобия превосходства в своей мальчишечьей дружбе. По-видимому, где-то на каком-то подсознательном «шестом» уровне они очень тонко чувствовали эту конкретную особенность своих характеров, отчетливо осознавая, что даже один-единственный и не очень серьезный конфликт может тот час привести к разрыву, причем к разрыву полному и навсегда.
И потому, наверное, в течение всего столь продолжительного времени их детской дружбы они почти инстинктивно избегали каких-либо серьезных попыток выяснить окончательно — «кто кого». С самого начала, бесследно исчезающего где-то в необозримых глубинах памяти, они, не сказав ни единого слова, словно договорились между собой раз и навсегда: мы равны, равны во всем, и выяснять тут совершенно нечего.
По сути, так и оно было в раннем детстве.
Тогда за порогом своего дома было совсем не важно — кто ты, из какой семьи, кто у тебя «батька-мати». Они, мальчишки, учились в одной школе, выбегали на одну и ту же улицу, и там ты был совершенно один со своими кулаками, своим характером, своим умением постоять за себя… И именно это в первую очередь определяло твой авторитет, твое достоинство, твое конкретное место в классной и уличной иерархии.
Как и в хоккее, Витька здесь тоже всегда первенствовал среди ровесников:
— Бутовец пацан резкий! — говорил так с уважением про своего одноклассника Генка-Артист, будучи уже обладателем драгоценного статуса «самого здорового» в своем классе. — Сам не полезет, а прыгни… Долго не думает: даст-не даст, сразу в пятак!
Но шли годы.
И с каждым годом все очевиднее было, что всеобщее «равенство-братство» среди взрослых в советской стране — это тоже, скорей, где-то там, в реальности «виртуальной», реальности книжной и телерадиогазетной. А вот в реальности конкретной, той, что сразу за порогом дома, среди взрослых тоже существует вполне очевидная иерархия со своими, совершенно непохожими на детские, критериями и приоритетами.
Однажды в конце зимы друзья катались на лыжах с замковой насыпи в парке, любимейшем месте юного поколения посельчан. Очень уж нравилось всем, что здесь было одновременно как бы две горки сразу по обе стороны глубокого желоба бывшего заливного рва. С одной стороны рукотворная оборонительная насыпь возвышалась почти втрое, и, скатившись удачно с ее высоты на самое дно, ты по инерции снова взлетал молниеносно уже вверх — и именно в этом была своеобразная, захватывающая дух, двойная интрига.
Кое-где с более низкого «берега» вниз вели раскосые торные стежки, здесь было уже не так круто, потому горку на свой вкус и по силам могли выбрать и самые маленькие лыжники. С восхищением и завистью поглядывали они, как мимо стремглав проносятся их старшие товарищи — приземисто согнувшись, с ветреным посвистом, с лыжными палками-крыльями за спиной.
Утром в тот день небо было полностью затянуто в облачный серый покров, выпал пушистый снежок, но еще до обеда распогодилось солнечно. Яркие стрелы лучезарно выблеснули в лазурных небесных прогалинах, щедро рассыпавши к низу переливчатые искристые блики. Морозный воздух затрепетал радужно прозрачною свежестью — чаровница-зима, своенравная пани торжествовала опять в самоцветах роскошных, в ослепительно-синей лучистой короне… И вместе с нею командой заирделощекой звонкогласо и шумно ликовало в заснеженном парке все юное поколение посельчан.
Замысловатая лыжная мозаика живописно опоясывала вкруговую замковую насыпь. Кое-где обрывистый спуск падал вниз близким к вертикальному градусом, кое-где он вначале стремился полого и только ближе к середине после бугорчатого выгиба обрывался резко вниз также почти вертикально. А кое-где лыжню прокладывали наискосок, и по свежевыпавшему пушистому бархату лыжи катили здесь чрезвычайно долго, словно смакуя тем самым без устали свою любимейшую утеху.
В тот день деликатный морозец так и не осилил к обеду шершаво занастить бархатистую белую скатерть, и лыжи катили с игривой и мягкой охотой. В такую погодку невозможно накататься вдоволь, и время тоже, как с крутой горы на лыжах, мчится совсем незаметно.
— Кажись, по третьему кругу! — говорил отрывисто разогретый в пар, раскрасневшийся Витька. — Теперь с которой махнем?.. Давай вон с того горбыля!
