В горах по весне девушки внимательно следят за трясогузками. Те пророчат им судьбу на ближайший год. Если увидят первую трясогузку на зеленях — радуются тому, что нынешний год будет, для них веселым; если увидят там сразу двух — то радости еще больше: в этом году выйдут замуж. А если заметят трясогузку на верху, где-нибудь на дереве или на крыше, — значит, предстоит дальняя дорога; увидят ее у ручья — это сулит много слез; а которая заприметит трясогузку на пахоте, у той сердце захолонет — ибо это сулит могилу или по крайней мере горе столь тяжкое, что лучше лечь в сыру землю, чем ходить по ней.
Оттого и была Доротка сегодня такой задумчивой, оттого и каменолом задумался так крепко и убеждал дочь, что не впервые видела она трясогузку, да, да, не одну она уже видела в этом году, да только внимания, верно, не обратила.
Справившись со своим волнением, он стал отсылать дочь домой.
— Коза останется голодной, — настаивал отец, поскольку Доротка уходить не хотела, боясь, как бы хозяин каменоломни не сбавил поденную плату, видя, что она уходит раньше обычного. Старый добряк ссылался на козу, но на самом деле желал лишь одного — вызволить дитя свое из этой сырой дыры. Только сегодня пришло ему в голову то, над чем он никогда прежде не задумывался — какое гиблое место эта каменоломня.
Доротка послушалась лишь тогда, когда отец заверил ее, что хозяин ни слова не скажет, — ведь он бесплатно выходил ему лошадей. В глубине души она была даже рада, что отец отсылает ее домой. Нынче ей и в самом дело было как-то душно и тягостно в каменоломне, ее влекло наружу, под голубое весеннее небо. Она радовалась, что заберется сегодня с козой высоко-высоко, на Плань, где сразу забудет о зловещей трясогузке.
Кому казалось в Грабах тоскливо, тот на Плани приуныл бы и подавно.
Плань — это большая кочковатая пажить на гребне гор, которые по высоте немногим уступают Ештеду. Хотя ее пересекает тропа, ведущая в немецкие земли, и по этой тропе за день и за ночь пройдет немало народу, однако пролегает она по самому краю Плани и вскоре теряется в лесу, на склоне, обращенном к Либерцу. Остальная часть Плани до самых Долгих Мостов представляет собой безлюдную пустошь, куда лишь изредка забредет со своим стадом пастух. Редко кто по доброй воле идет туда. Всякое рассказывали о Плани, но каменолом уверял, что никакой нечисти там не водится, и не запрещал дочери пасти там свою козу. Единственное, что он допускал, — это что в зарослях на болотине живет оборотень: поутру это птица, а заполдень — лягушка, только и всего.
Доротка любила подниматься на Плань. Отсюда лучше всего было видно вокруг, лучше, чем даже с Ештеда, ибо он слишком высок и дальние места кажутся словно покрытыми прозрачной накидкой. С Плани же все было видно совершенно отчетливо. Перед Дороткой как на ладони лежали Чешский Дуб, Мнихово Градище и Косманосы, а если выдавался особенно ясный день, то была видна даже Прага. Доротка различала на горизонте церквушку на Просике и длинную вереницу деревьев на Высочанском холме. По другую сторону Плани лежали Либерец, Рыхнов, Турнов. Рядом вздымались волнистые Малые и Большие Изерские горы, а за ними белели Крконоши. Доротка вспоминала все, что отец рассказывал ей об этих местах, — и разве не замечательно увидеть сразу чуть не полмира, где творились разные диковинные и почти неправдоподобные вещи.
Но сегодня Доротка не вглядывалась в раскинувшиеся перед ее взором дали, хотя небо было ясным, как стеклышко, и синим, как василек. Видно было сегодня так далеко, как редко бывает. Но не вдаль устремляла девушка свой взор, а на двух белых бабочек, порхавших над цветущим кустом терновника. Они садились на цветы, отдыхали на них рядком и вновь вспархивали, резвясь под лучами солнца.
Доротка была уверена, что на Плани, под бескрайним небом, при виде этого огромного прекрасного мира ей полегчает, но стало еще хуже, чем внизу, в каменоломне. Сердце ее сжималось, будто в тисках, особенно после того, как она заметила двух бабочек.
«Если исполнится то, что предвещает мне трясогузка, — подумала она скорбно, — то уже в этом году я покину белый свет, так и не изведав радости, не зная, что такое мать, сестра, подруга. Никогда и ни с кем я не веселилась, подобно этим двум мотылькам. Отец оберегает меня как зеницу ока, но он надо мной вроде самого господа бога. Негоже приходить к нему со всем, что мне взбредет в голову, а так бы хотелось с кем-нибудь поделиться и услышать, что скажет другой, пусть в этом ничего мудрого и не будет. Понять не могу, что со мной творится последнее время; все мне кажется, будто я одна-одинешенька, а ведь у меня матушка на небесах, рядом отец, надо мной бог. Хотелось бы мне знать, о чем эти бабочки без конца говорят друг с другом?»
