— Вилик в отчаянии, узнав о грехе своей матери, — продолжала девушка, не сдаваясь, настойчиво, как и обещала своему возлюбленному, и вместе с тем мягко и учтиво, — он хочет жить подаянием, которое протянет ему ваша рука, его хозяйство отныне принадлежит вам. Как бы вы ни распорядились его имуществом, он всем будет доволен. Но ему хотелось бы, чтоб вы пожертвовали это состояние на благо церкви и неимущих, — тогда душа моей матушки возрадуется там, наверху. Смилуйтесь над ним, отец, и простите Вилика, как я от имени матери простила его за чистосердечность. Хватит того, что мы выстрадали, хватит пролитых нами слез. Зачем заставлять человека плакать и страдать, если прошлого никакими уже слезами не вернуть! Что проку покойнице матушке в его горе, в моих слезах? Отец, не допустите, чтоб ее дочь ушла из этого мира, так и не изведав счастья!
Доротка упала перед отцом на колени и простерла к нему руки. Месяц с состраданием глядел на ее слезы, но отца они не тронули.
— И ты еще смеешь произносить ее имя! — воскликнул каменолом, и красное от гнева лицо его побледнело от негодования и презрения. — Ты, которая сошлась с ее врагами и веселишься вместе с ними? Я должен простить? А как же честь, честность, верность? Останутся ли они у того, кто так поступит? Не уподоблюсь ли я сумасшедшему, который пишет на песке и смеется, когда ветер заметает еще не дописанные слова? Нет, дочь, потакающая погубителям рода своего, издевающаяся над словами отца и бросающая грязь на могилу матери, недостойна ходить по земле.
— Остановитесь, отец, — простонала Доротка, но тот не слышал ее. Он слышал лишь голос клокотавшего в нем гнева.
— Господи, чем согрешил я пред тобой… — причитал он и рвал свои седые волосы, — за что ты наказуешь меня своим бичом, самым грозным, тем, который сжимает твоя могучая десница? За что, спрашиваю я, раб твой, дал ты врагам одержать надо мною верх? Чем провинился я перед законами твоими, разве воспротивился я воле твоей святой? Или ты хочешь испытать мою стойкость и покарать меня за то, что я доверился женскому легкомыслию, непостоянному, неразумному женскому сердцу? А я-то, несчастный, надеялся, что дочь будет мне опорой в старости, а дети ее — усладой моих старых очей и живительной отрадой для усталой души.
— Отец, отец, — рыдала Доротка, — гнев говорит вашими устами в этот тяжкий час, вы осуждаете меня, а я не знаю о вине своей. Разве я прошу о худом? Я только не хочу, чтоб напрасно пострадал человек добрый и невинный. Делайте со мной что угодно, я останусь вам до последнего вздоха послушной дочерью. Ваши запальчивые слова не поколеблют моей любви к вам.
— Клятвопреступница, изменница, чего стоят твои обещания! Докажи делом, что это не старый бес нашептывает тебе слова лжи! Изгони, выброси из головы сына убийцы и навеки отврати от него лицо и сердце! — крикнул каменолом.
— Лицо от него я отвращу, отец. Раз вы желаете этого, — обещаю вам, что говорила с ним в последний раз, обещаю вам также, что никогда не попрекну вас за то, что вы спесиво топчете девичье сердце в угоду старому бесу, имя которому — гордыня. Но я бы солгала вам, себе и господу богу, если бы обещала, что забуду Вилика навсегда. Это не в моей власти. Вот тогда-то я и стала бы изменницей и обманщицей, достойной презрения. Любовь не навязать силой и не изгнать угрозой. Я полюбила его с первого взгляда, не зная, за что, но сейчас знаю — за его доброе сердце и открытую душу, и потому не могу отвратить от него сердце, не могу и не смею. Если б я знала о каких-нибудь его грехах и преступлениях, я бы говорила иначе, и пока вы мне не докажете, что он в чем-то виновен, — иначе говорить не буду. Вы сами всегда учили меня следовать только правде, так не гневайтесь на меня теперь!
— Нет ей спасения, нет ей спасения, — мрачно пробормотал каменолом, — он околдовал ее, и разум ее замутнен. Чинит суд над оскорбленным отцом, поучает его, седовласого, и в слепом упрямстве похваляется собственным грехом. Потешилась бы старая злодейка, услыхав, какие бесстыжие речи ведет моя дочь! Я чую в этой проклятой истории руку ведьмы, сеющей смерть. Это она научила сына колдовству. Она, желая нашей погибели, толкнула его на хитрость. Но никакие уловки ей не помогут. Больше моя дочь не будет бесчестить ни отца, ни память матери. Грехи же наши да лягут на совесть этой ведьмы. Она их источник и причина. Ей и ответ держать!
