Ах, да разве только в гордости или коварстве дело, главное — сердце у него изо всех самое доброе, а людей-то на свете неисчислимое множество. Стоит могильщику зайти в воскресенье, перед обедней, в трактир на кружку пива, Гавел сразу его к себе подзовет, рядом усадит и угостит, как бы тот ни отказывался, уверяя, что он не какой-нибудь втируша, который только и ждет, чтобы хлебнуть на чужой счет. Отец ее очень хвалит Гавела и при этом добавляет с горечью, что другие парни, позажиточнее, и с места не сдвинутся, — ведь для них он всего-навсего могильщик. Никто, решительно никто не замечает доброго старого отца Цилки, кроме Гавела. Конечно, отец не богач, не барин, а нынче только денежным да именитым людям почет оказывается. Но кто бы работать стал, если бы каждый великим был или барином? Без богачей еще обойтись можно, а вот без работящих рук — никак. Словно позабыли все, что каждый земле будет предан — а что, если не окажется желающих добровольно приготовить человеку его последнее пристанище? Отец мог бы и не быть могильщиком, сам захотел. Его двоюродный брат, торговец, охотно брал его с собой в Саксонию за гусями. Но отец увидел, что коли прибыльно торговать хочешь, надо волей-неволей кого-нибудь обманывать, и это так ему не понравилось, что он оставил торговое дело. Как раз в это время умер старый могильщик, вот отец и решил, что лучше исполнять одну из христианских заповедей и погребать мертвых, пусть придется жить впроголодь, чем гоняться за деньгами — душе-то от них никакого проку, даже при большом богатстве. А какой христианин о спасении своей души не думает?
Как же Цилке не питать к Гавелу добрых чувств, если он единственный видит в отце человека достойного и открыто его уважает? А с чего бы еще ему так ласково с отцом обходиться? Если б только она могла отблагодарить Гавела и тоже что-нибудь хорошее для него сделать! Она думает об этом день и ночь, но ничего придумать не может. Он счастлив, все хорошо к нему относятся, и любая девушка, которую он полюбит, побежит за него замуж — девушки так и льнут к нему со всех сторон. Ему и желать нечего больше того, что он уже имеет; чем же отблагодарить его?
Бывает, Цилка так долго над всем этим думает, так тоскует, что слезы на глаза то и дело навертываются. Приходится забежать в укромный уголок и там как следует выплакаться. Иногда ей даже хочется, чтобы с Гавелом приключилась какая-нибудь беда и он потерял бы все, чем владеет, и всех друзей тоже, — вот когда она не побоялась бы подбежать к нему, и посылать не пришлось бы, и предложила бы ему все, что имеет, всем, чем только можно, ему помогла бы, нанялась бы куда-нибудь работать — пусть знает, что есть еще на свете благодарные души. Заболей он вдруг очень опасной и заразной болезнью, все стали бы избегать его и покинули, только она не отошла бы от него, ухаживала бы как за маленьким ребенком, даже если бы знала заранее, что ее ждет смерть. Но не успевает она всего этого до конца додумать, как уже дрожит и боится, чтобы ее грешные и богопротивные пожелания не сбылись… Нет, нет, боже сохрани, пусть лучше Гавел знает о ней только то, что она существует на свете! Целую ночь потом молится она в тоске и страхе, чтобы с Гавелом не случилось ничего дурного.
Вот и сегодня ночью: то к одной крайности метнется, то к другой — да что вспоминать! Прежде чем лечь, подошла к окну. Было безветренно и ясно, а звездочек на небе — словно пылью посыпано. Ни один листик в саду не шелохнется, только изредка яблоко с дерева упадет. Как любила она, бывало, взглянуть в глаза тихой ночи! А нынче отошла от окна и бросилась на кровать, словно ей до целого света и до красоты его вовсе и дела нет. И не спать тяжко, а спать — и того хуже. Жуки стены точат, мыши грызут что-то, голуби воркуют под крышей, а мысли покоя не дают: взбудоражились, спутались в голове, и было Цилке так плохо, так плохо! Пожелай она записать все, о чем в ту долгую ночь передумала — не один, а десяток календарей потребовалось бы. Зато и совестно же ей теперь на солнышко глядеть! Еще слава богу наши мысли у нас на лбу не отпечатываются, а то она не могла бы сегодня никому показаться, а уж Гавелу — ни в коем случае.
Утром, когда вставали, заботливая мать остановила ее вопросом:
— Что с тобой, девонька? Глаза ровно пахтаньем налиты, да и бледная — словно мак увядший.
— Ничего, что мне станется, — уклонилась от ответа Цилка.
