— Поверишь ли, — говорит, а сама так торопится, что и присесть не хочет, — нас с Гонзиком послезавтра венчают! Дедушка у него вдруг слабнуть стал, слег, бедняга, и сам говорит, что, уж верно, на ноги не встанет. И пока он не отошел еще в мир иной, ничего, дескать, больше не хочет, только нас мужем и женой видеть. Священник уже согласился: завтра все три оглашения сразу совершит, вот оно как! Портной клянется к послезавтрему, к утру, свадебное платье дошить; не пообещай он этого, пришлось бы тебе продать мне свое платье — то новое, в красную полоску, ненадеванное. Ты отдала бы мне его, верно? Понимаешь ведь, что мне до самой смерти ничего хорошего не увидеть, пойди я венчаться в ношеном платье. Мы с Гонзиком завтра за фатой да туфлями в город поедем, придется уж тебе вместо меня к Гавелу сходить. Низкий поклон ему передай, вот для него розмарин и платок белый, новый. Попроси хорошенько, чтобы он, как лучший Гонзиков приятель, обязательно дружкой был. Ясное дело, ты не хуже меня все уладишь. А сама подружкой пойдешь, готовься.
Выпалила она все это и дальше помчалась, словно за ней гонятся, а Цилка сидит без движения и все в толк взять не может — она, она должна идти с Гавелом подружкой?! Цилка прижимает руки к груди, а сердце колотится там, будто молот стучит. Ах, это сердце, кто образумит его!
Лучше не думать, как все получится, а то голова вовсе кругом пойдет. Недаром умные люди говорят, что мысли среди бела дня человека с пути сбить могут, как блуждающие огоньки ночью. Тут шутки плохи.
Она озирается кругом — хороший денек выдался! Воздух такой ясный, что край света виден, а теплый — будто май на дворе. Да и вообще сегодня как в мае: куда ни глянь, все еще в цвету. Этот вчерашний дождик — как шелковый, после него все опять расцвело и зазеленело. Над грядою камней по меже краснеет верба, синеет вика, на распаханной земле горят сурепка и зверобой, возле воды незабудки раскрывают сотни своих голубых глаз, в каждом — кусочек неба. Никак не скажешь, что сегодня уже второй праздник богородицы. Вчера хозяйка с соседнего надела заявила батракам: «Хватит по два раза в день обедать — вон уже дикие гуси летят». Еще немного, и девушки станут на посиделки собираться, овес-то на горах как золото. Но пташки продолжают играть, будто зима еще бог весть где, за горами, они взлетают над кустарником, словно пчелы роятся; целые тучи мушек вьются на солнечном свету, в траве — сотни жучков, каждый другого цвета. Сколько у господа слуг разных, и всех-то он кормит, день за днем, час за часом, никого не позабудет. Как безграничны разум его и любовь, обнимающие целый мир!
Она снова стоит и размышляет, потом вдруг, вскрикнув, отскакивает: что-то по ноге скользнуло. Либо змейка, либо ящерица, одно из двух. Сверкнуло золотом и пропало в траве. Ну, обождите, чудища, обождите, хватит уж вам людей пугать! Сегодня дева Мария всех гадов в землю замыкает; теперь до весны ни змеи, ни гусеницы, ни осы, ни жабы власти над человеком больше иметь не будут. Только в первый свой праздник, весной, она снова отомкнет им землю, чтобы они могли заняться тем, для чего на свет сотворены. Как раз вчера вечером мать долго рассказывала, что все живое создано либо радовать людей, либо вредить им, и удивлялась: вот ведь, еще сегодня надо быть настороже, когда по какой-нибудь рощице идешь, а уже завтра и в лесу и на лугу, повсюду можно смело ногу ставить.
Хорошо матери, она все знает, во всем разобраться может, кто с ней сравнится! Гавелу все ученое известно, ей — все, что от природы идет. Ах, кабы она могла сегодня на один-единственный часок одолжить дочке свои познания! Жаль, но это невозможно — нельзя взять разум взаймы, надо в тот день на свет появиться, когда господь его раздает. Мать родилась на пасху, а такие люди обладают даром предвидения, равно как и те, кто на рождество народился. Будь Цилка мудрой, как мать, ей бы нечего было тревожиться за исход своей миссии; она твердо знала бы, что не зацепится за порог, не ударится лбом о притолоку, когда дверь открывать будет, не запнется, когда говорить станет. Надо крепиться, крепиться изо всех сил и одно помнить: ты же еще ни разу не слышала, чтобы Гавел высмеивал кого-нибудь или дурачил, как другие парни. Все говорят, что не гордый он и не коварный.
