Она идет по меже из одной деревни в другую. Можно бы, конечно, на тропинку свернуть, все поближе будет, но тропинка песчаная — если девушка такой тропинкой часто ходить станет, быть ей за вдовцом. Нет, только бы не вдовец! Говорят, стоит ему молодую жену за руку взять, как позади встает покойница и грозит костлявым пальцем. Ой! Подумаешь об этом — и сразу мурашки по спине пробегут.
Она осторожно несет что-то в белом платке, из платка красный уголок выглядывает. Глянет на уголок — улыбнется, еще глянет — вздохнет; и плакать и смеяться охота. Ах, ручеек ты мой светлый, что с гор спешишь, а тут, среди цветов, журчишь да пузыришься, тебе-то хорошо! Кому еще на свете так повезет: никто тебе не помеха, ни к чему тебя не принуждают, бежишь весело, куда только пожелаешь, всюду тебе рады, и никаких решительно у тебя забот. Разве можешь ты понять, каково девушке из бедной семьи; завтра Цилка должна быть подружкой на свадьбе вместе с первым парнем в округе, а нынче ей поручено снести ему завернутый в белый платок розмарин, перевязанный красной и синей лентами, и от имени невесты и жениха попросить его непременно явиться к венчанию с розмариновым букетиком в петлице и новым платком в левом кармане сюртука.
Вот она останавливается и размышляет — удастся ли ее миссия, как к делу подойти, что сказать? Ох, не легкое поручение дала ей невеста. Перед столяровым Гавелом и парни-то робеют; при нем следят за каждым своим шагом, за каждым словом! Все, сколько их в Ештеде ни на есть, с оглядкой на него наряжаются: что он наденет, то и они. Самый богатый крестьянин с радостью отдаст за него дочь. Хоть у Гавела хозяйства-то одна хата, зато долгов грошика нету, и отец еще весной, когда померла столяриха, все на Гавела записал. Полоска поля у него сразу за домом, все из окна видать, а за полем — недурной лесок. Ремеслу столяра Гавел обучался в городе, заказов у него — только поворачивайся. Жениться хоть сейчас может.
Но главное — голова у парня светлая. Гавел читает все газеты, ездит на разные собрания, и всегда верхом, — правда, так, чтобы отец не дознался. Отец ругаться бы стал: это, дескать, господам пристало, а ремесленнику ни к чему, только зависть у людей возбуждать. Но Гавел считает себя гражданином и уверен, что ему это вполне подходит. Все люди равны, говорит он, будь то князь или батрак, но не мешает отцу поворчать вволю. Старому столяру не полагается знать также, что стоит его сыну попасть в трактир, где получают газеты, в которых против простого народа написано, как он тут же вытаскивает из жилетного кармана огрызок карандаша и крупными буквами пишет на газете: «Кишка у вас тонка с нами справиться, гром и молния!» Старый напугался бы, как бы чего не вышло, а молодой — словно лев, никого не боится, за доброе дело готов сражаться с целым светом, хотя вообще-то и мухи не обидит.
Если едут куда-нибудь погулять, Гавел всегда сам делает флаги. И в других деревнях парни праздники с флагами празднуют, но куда им с их тряпками! Болтаются, словно фартуки, на палках; и краски-то приличной подобрать не могут, да и не полощется такой флажок на ветру, никнет. Только флаг Гавела всегда издалека видно и слышно, как он трепещет над головами, словно в сильный ветер, и всегда на нем что-нибудь такое хорошее написано —
Любая девушка заробела бы, доведись ей передать Гавелу розмарин и приглашение на свадьбу, даже Марьянка, управляющего дочка, даже экономова Андулка; где же набраться смелости Цилке, дочери простого могильщика, которую девушки в грош не ставят, а парни хоть и потанцевать пригласят и выпить в ее честь не прочь, но всерьез ее не принимают — ведь родители ей и макового зернышка в приданое дать не могут.
Она снова вздыхает, и слезинка падает на белый платок. Ах, эта нищета, и ничто ее не берет, слишком уж глубокие корни запустила в мире — так по крайней мере говорит отец.
Но Верунка Адамова не хочет другой подружки — только Цилку. Выросли они как две сестрички, вместе в школу ходили, единого дня одна без другой прожить не могут. Пока Гонзик с Верункой гуляли, Верунка все твердила: «Послушай, Цилка, если из этой тучки дождик пойдет, ты Гонзика к алтарю поведешь, ты, никто другой». И вот теперь она доказала, что слов на ветер не бросает, что Цилка для нее милей всех. Вчера к вечеру влетела к Цилке в каморку, запыхалась, раскраснелась вся.
