Самолюбие старостихи было уязвлено. Она-то полагала, что на радостях эта беднячка не будет знать, как и благодарить ее за сына, которому привалило такое счастье. Между тем Ировцова казалась куда более опечаленной, чем если бы его забрали в солдаты. Однако старостиха умела скрыть недовольство. Она со смехом говорила, что у свекрови отродясь на все свои правила, придется, мол, оставить ее в покое. И делала вид, будто принимает нежелание Ировцовой переехать к ней в дом и хоть что-нибудь от нее принять за проявление преувеличенной скромности и робости. Антош всячески стремился утвердить жену в этом мнении, его радовало, что она именно так объясняет поведение матери и не обижается на ее уклончивую холодность.
В первый же год старостиха родила Антошу сына, да такого красавчика, что люди издалека приходили на него взглянуть, а через год — второго, еще краше, если это вообще было возможно. Во всем горном крае ни у кого не было так весело, как в усадьбе, которую люди и теперь по привычке называли «у старосты», хотя старостой давно уже выбрали трактирщика.
Ировцова и на первых и на вторых крестинах была в костеле и всякий раз так плакала, что аж сердце у нее заходилось. Антош не мог понять — от радости или от горя. Но на праздничный пир не пришла в усадьбу ни в первый, ни во второй раз.
— Верно, думает, бедняжка, что для нас она слишком неотесана, — оправдывала старостиха свою свекровь перед гостями. Но в глубине души у нее зародилась неприязнь к этой неблагодарной беднячке, поперек горла встали все от «мудрствования». Старостиха сердцем чуяла, отчего Ировцова так резко к ней изменилась, отчего недовольна ее браком с сыном, но даже самой себе в этом не признавалась. Ведь взгляды и суждения матери Антоша были, хорошо известны в деревне. Порой старостиху так и подмывало высказать свекрови свое возмущение: пусть не задирает нос, словно в ее глазах невестка уже потеряла право на прежнее уважение. Но подолгу она не задерживалась на этих мучительных раздумьях. Теперь ее голова была занята иными, более важными и приятными мыслями — как понравиться молодому мужу.
С рождением сыновей старостиха помолодела и расцвела, словно гвоздика. Одевалась она так, что затмила бы любую из девушек, и вообще во всем начала с ними тягаться. Кто был знаком с ней при жизни старосты, теперь наверняка бы ее не узнал. Все в старостихе изменилось: внешность повадки, характер. Мало что осталось, от прежней степенности и рассудительности. Раньше, бывало, пройдет она по деревенской площади и почти ни на кого не посмотрит, каждым шагом, каждым взглядом подчеркивая, какая она важная персона. Теперь же то и дело стреляла глазами по сторонам, чтобы удостовериться, все ли ее видят, все ли восхищаются ею. В костеле всегда становилась на самом видном месте, и всякий раз на ней была какая-нибудь обновка. Таких тканей, таких лент, таких кружев здесь еще не видывали. Но искушенные жизнью люди воспринимали подобную роскошь как кощунство: ох, не кончилось бы это плохо! Когда она стояла рядом с Антошем, никто бы не сказал, что между ними десять лет разницы, каждый наверняка счел бы их одногодками, тем более что от беззаботной жизни Антош быстро окреп и возмужал.
И все же не давала Антошу покоя мысль, что мать считает его непорядочным человеком, с пустыми руками, без надежды на какой-либо заработок или наследство втершимся в чужое хозяйство. Но еще больше угнетало другое — как бы не оправдалось предсказание матери, не очутился бы он под каблуком у жены. И Антошу хотелось убедить Ировцову, что в этом она была несправедлива не только к нему, но и к его жене. Он сызмальства привык видеть в старостихе верх добродетели, и в голове его не укладывалось, отчего так строга к ней мать. Антош считал это проявлением обычной материнской ревности — ведь теперь он принадлежал другой женщине больше, чем ей. Сам он относился к жене с тем же слепым доверием, с каким раньше относился к своей благодетельнице. Он даже не подозревал, насколько она переменилась после второго замужества. Ни Антош, ни сама старостиха все еще не замечали этой перемены, но ее уже подметили и осудили сторонние люди.
