Женившись, Антош, как мы сказали, обрел ощущение полноты жизни. Хозяйские хлопоты еще в пору батрачества доставляли ему одно удовольствие. Но только теперь, сделавшись зажиточным и независимым крестьянином, он по-настоящему полюбил свое дело. Как и прежде, он примерно трудился, но при этом наблюдал за всем хозяйским глазом, да с такой осмотрительностью, с таким рвением, что и вчуже нельзя было не порадоваться. Стоило кому-нибудь ввести усовершенствование, Антош отправлялся туда и, если находил, что новшество сулит пользу, сразу же заводил его дома, не жалея ни сил, ни времени. И постоянно что-нибудь придумывал, что-то мастерил, менял и улучшал. Вскоре по всей округе пошла слава, что у Ировца самые красивые кони, самый породистый скот, самая лучшая птица, а на полях самый образцовый порядок. Он откровенно радовался, когда старые хозяева говорили, что у него есть чему поучиться, и ловил при этом взгляд жены, стараясь удостовериться, обратила ли она внимание на похвалы. Пожалуй, больше всего хотел Антош добиться от жены признания его хозяйственных заслуг. Ему нужно было доказать людям, что он не даром ест хлеб своей состоятельной супруги, как, возможно, поступал бы всякий иной. И доказать это ему удалось. Даже те, кто вначале был против их неравного брака, согласились наконец, что хотя старостиха могла заполучить мужа побогаче, но, исходи она весь свет, не найти ей хозяина более рачительного и разумного.
Лишь Ировцова по-прежнему молчала, когда люди превозносили семейное счастье ее сына, а если сам Антош заводил об этом речь, со вздохом отворачивалась. Говорят, у счастливого память коротка, но к Антошу эта поговорка не подходила. В достатке он не забывал, сколь горек хлеб бедняка, помнил: кто служит, тот и тужит. Бедные люди чаще находили теперь в усадьбе помощь, для работников Антош был скорее братом, чем хозяином. Раньше он навещал мать лишь по воскресеньям, теперь же заходил чуть не каждый день. В метель и в проливной дождь поднимался он на Ештед, чтобы хоть минутку посидеть за ее столом. Ировцова никогда его не расспрашивала ни о жене, ни о хозяйстве. Зато о детях справлялась ежедневно. Как только мальчики научились бегать, Антош по просьбе матери частенько стал брать их с собой. И всегда у нее бывало кое-что для них припасено: сегодня — на большом ореховом листе горстка земляники, завтра — веточка лесных орехов, миска брусники со сливками или еще какое-нибудь лакомство. Мальчикам бабушкины угощения нравились куда больше, чем те, которыми мать потчевала их дома.
И господа вскоре заметили, что ештедский Ировец — человек особенный. Нередко он являлся в управу не по собственным, а по чужим делам. Люди брали его в свидетели при заключении сделок, он не раз выступал в суде, защищая обиженных вдов и сирот. Никогда Антош из лености не отказывался от опекунства, как делали другие богатые крестьяне, и ревностно отстаивал интересы своих подопечных. Кто приходил к нему за советом и помощью, — не терял даром времени на дорогу. Каждого он терпеливо выслушает, вникнет в обстоятельства тяжбы и без лишних слов сделает для потерпевшего все, что в его силах. Самоотверженно помогая другим, Антош приобретал широкие познания, большой опыт и в вопросах, не касающихся хозяйства, в таких вопросах, о которых соседи его имели самое смутное представление. Разумеется, немалую роль тут сыграло его умение читать и писать. Теперь он сам распоряжался своим временем и потому продвинулся далеко вперед в грамоте, начатками которой легко овладел еще мальчишкой. Способности, заметные в нем еще с детства, проявились в полную силу.
Спустя несколько лет Антош считался одним из самых уважаемых граждан Ештедского края и, как мы уже сказали в начале нашего повествования, в целой округе не было человека более известного. А те, кто еще застал его в живых, и по сю пору жалеют, что он не родился лет на тридцать позднее. Его ясная голова и его честность наверняка как нельзя лучше пригодились бы сейчас, когда сельская община может решать все вопросы по своему усмотрению, сообразуясь с собственными потребностями. Возможно, и положение дел было бы тогда иным, чем то, которое мы нынче наблюдаем.
Каждый нахваливал старостихе со второго мужа, но лучше всего говорили о достоинствах Антоша его поступки. Кто же в таком случае смог бы осудить старостиху за то, что она перестала видеть в нем любимого воспитанника, которого выбрала в мужья, чтобы покарать неблагодарных дочь и зятя, кто смог бы укорить ее в том, что она полюбила его со всей пылкостью своей натуры?
