Перемена, происшедшая с женой, угнетала Антоша; он стал легко уязвим, откуда-то появилась в нем болезненная раздражительность. Стоило жене заговорить, как он, еще не вслушавшись в ее слова, чувствовал себя обиженным. Ранимость Антоша могла теперь почти сравняться со вспыльчивостью его жены. И если все же выпадали дни, когда старостиха держалась вполне разумно, Антош все равно оставался молчаливым и задумчивым. Он уже не доверял ее приветливости, не покорялся ей с прежней искренностью. В самых сладких и ласковых ее словах чудилось ему острие ножа и он со страхом ожидал очередного удара. Старостиха не догадывалась, что его сдержанность — естественное и неизбежное следствие ее ошибок, да и вообще не способна была понять, как действует такое поведение на деликатного, честного Антоша. От упреков она перешла к ссорам: может, если говорить с мужем порезче, это сломит его упрямство, — и она отчитывала супруга без всякого повода. Однако Антош и тут оставался верен себе. Что бы она ни говорила, он обращался с ней по-прежнему мягко. Но теперь понимал, отчего огорчалась мать, когда он сообщил ей о своей женитьбе. Материнский взор проник тогда дальше, чем, его собственный. Она предвидела, что его ожидает.
— Теперь уже поздно, — с грустью повторял Антош слова матери. — Да, теперь мне уже не остается ничего иного, как терпеть и выдержать.
Старостиха вела себя все хуже и хуже, совсем как ребенок, которого родители вовремя не наказывали и донельзя избаловали. Соседи жалели Антоша, хотя он и словом никому не обмолвился о причудах жены. Даже матери не говорил — зачем ее расстраивать? Но прислуга прилежно и без промедления разносила по деревне каждую подробность размолвок в доме «у старосты». Все были на стороне Антоша и немало дивились его долготерпению. Над старостихой посмеивались — только, мол, портит жизнь такому хорошему человеку.
Но как старостихе измениться к лучшему, если до сих пор она жила словно у Христа за пазухой? Делами себя не обременяла, забот не ведала, ни в чем не нуждалась; со скуки, в угоду своей прихоти начала она гневить бога и людей, и вот от безделья, полного благополучия да мужниной снисходительности совсем как с цепи сорвалась. Убедившись, что Антош не поддается ее любовным ухищрениям, что ей не удастся подчинить себе этот твердый, неуступчивый характер, чтобы хоть позлить его, она стала ежедневно изобретать новые выкрутасы. Но и в этом скоро потеряла чувство меры: хваталась то за одно, то за другое, всех ее фокусов здесь, пожалуй, и не опишешь; думала, думала, и додумалась наконец до самого что ни на есть худшего. Видно, сам дьявол нашептал ей эту мысль, которая более всего принесла вреда ей же самой.
Поначалу старостиха высказывалась настолько невразумительно, что Антош не понимал, куда она клонит. Нередко, слушая ее, он спрашивал себя, не помутился ли ее рассудок, ведает ли она сама, что говорит? И постепенно догадался: его подозревают в неверности.
С той минуты, как из одного лишь легкомыслия старостиха бросила мужу этот упрек, мир навсегда покинул их дом. Антош взвился, точно его змея ужалила, и так страшно побледнел, что даже старостиха испугалась. С неимоверным трудом он сдержался и не высказал всего, что просилось на язык в первом порыве гнева. И откуда она взяла такое? Сколько раз она распекала его, еще юношу, за пренебрежение к девушкам, да и теперь, когда он стал ее мужем, часто сердилась, что он не любит ходить с ней в трактир на вечеринки с музыкой! Если ей все же удавалось его вытащить, он никогда не танцевал, хотя девушки подбегали к нему, приглашали в круг. Старостиха дулась за это на мужа. Ведь тогда и ей, если она не хотела заслужить осуждение односельчан, нельзя было танцевать. А между тем ей не терпелось щегольнуть своим красивым платьем, показать, что она еще может отплясывать не хуже любой молоденькой. И после всего этого — такое обвинение! Антош не знал, чему больше удивляться; взбалмошности или зловредности жены. В конце концов он решил не обращать на эти намеки внимания — пусть потешит душеньку…
Старостиху же опять раздосадовало, что муж молчаливо сносит ее нападки, ее прямо подмывало затеять настоящую ссору. Стычки с мужем в самом деле стали для нее развлечением. Если уж не миловаться, так хоть побраниться всласть! Чтобы еще больше его взбесить, она сделала вид, будто в его немом презрении усматривает доказательство не совсем чистой совести, и при первом же удобном случае повторила обвинение с еще большей язвительностью. Однако ни на этот раз, ни позднее не дождалась ответа.
