Антош тоже постепенно все больше привязывался к жене. Он не ощущал значительной разницы в их возрасте. Наоборот, ценил ее духовную зрелость. Ведь он и прежде никогда не знал, о чем разговаривать с девушками. Бывало, перекинется с ними двумя-тремя словами и уже норовит улизнуть; их детская болтовня и пустые шутки его не занимали. Со старостихой же всегда находилось о чем потолковать, нить их беседы никогда не прерывалась, и Антош сознавал, как много получает от этих бесед. Его привлекал не только ум жены — все в ней ему нравилось. Когда в шубке, крытой черным бархатом, за которую скорняку в Житаве заплачено триста серебряных гульденов, она садилась рядом с ним в бричку, ему казалось, что в мире нет женщины более статной, чем его жена. Несомненно, все бы шло хорошо и дальше, если бы в своем поведении старостиха знала меру. Но редко какая женщина умеет эту меру соблюдать, — все обычно гнут свою палку, пока не перегнут окончательно.
Искреннее, непритворное расположение молодого супруга поначалу тешило старостиху, но постепенно вошло в привычку и перестало удовлетворять. Чем дальше, тем больше требовала она от мужа чувства пылкого, безрассудного, такого же, как ее собственная поздняя любовь. Пришло время, когда ей захотелось, чтобы он ни на шаг от нее не отходил, ни на кого не смел взглянуть. Пока он осматривал поля, она непрестанно вздыхала. Стоило ему теперь заговорить о хозяйстве или взять в руки книгу, чтобы, как бывало, почитать ей, она уже воротила нос, ни о чем не желала слушать. Говорить и думать он должен был только о ней, о ней и еще раз о ней. Если он подзывал к себе детишек, она ревниво сталкивала их с его колен: теперь Антош старался приласкать их тайком, чтобы его не попрекнули, будто детей он любит больше, чем жену. Когда он собирался куда-нибудь ехать, она всякий раз просила взять ее с собой и, если это было невозможно, до самого его возвращения лила горькие слезы. Не вернется он точно к назначенному времени — старостиха уже выскакивала на дорогу, готова была хоть целый час бежать ему навстречу. А потом бросалась на шею Антошу, словно он не полдня отсутствовал, а по меньшей мере воскрес из мертвых.
Соседи посмеивались над старостихой, советовали Антошу держать ее в узде, Предупреждали, что дальше с ней и вовсе не будет сладу. Но Антош защищал жену и никогда на нее не сердился. Наоборот, эти проявления чрезмерной любви обычно трогали его. И лишь потому, что мучает она в первую очередь самое себя, он пытался ее урезонить. Да не тут-то было! Разумными доводами Антош ничего не добился. В ответ на его уговоры не укорачивать понапрасну свой век пустыми причудами, она лишь сердилась и дулась. По ее мнению, Антош должен был только гордиться тем, что его так любят. И она сокрушалась, что он к ней переменился, называла его холодным, жестоким и тут же отыскивала множество доводов, неопровержимо подтверждавших ее правоту. Антош постоянно оправдывался, и скоро для него уже не существовало ничего более ненавистного, чем эти бесплодные, изо дня в день повторяющиеся разговоры. Видя, что жену не переубедить, он давал ей выговориться, а сам отмалчивался. Думал: пускай себе отведет душу. Но только подливал масла в огонь. Молчание Антоша было для старостихи еще одним доказательством его равнодушия к ней, и она сразу же начинала рыдать. За сетованиями следовали горькие и несправедливые упреки.
Нередко ссоры возникали и при служанках, и те в смущении старались уйти из горницы. Это были всего лишь простые деревенские девушки, но и они понимали, в чей огород метит старостиха, и стыдились за нее перед молодым хозяином: слыхано ли, так потерять голову от любви к мужу. Но обычно Антош вскоре звал служанок назад — помочь хозяйке. Старостиха стала истеричкой, совсем как городская барыня; излишняя доброта мужа испортила ее. Во время таких приступов она без конца поминала первого своего супруга и твердила, что покойник за всю совместную жизнь ни разу даже пустяком ее не обидел, — ну прямо хоть беги на кладбище и выкапывай его из могилы.
Разумеется, ее слова жгли Антоша, точно каленое железо. Скорбь жены казалась ему оправданной: и в самом деле, он не помнил, чтобы при жизни старосты бывали подобные сцены. С грустью допытывался он у совести, в чем неправ, и не находил ответа. Вроде бы обязанности свои он выполняет столь же добросовестно, как и раньше, жену любит по-прежнему. И невдомек ему было, в чем его единственная вина: он не держал жену целыми днями в объятиях, не разыгрывал с женщиной в летах комедию, которую пристало играть восемнадцатилетним любовникам. Даже начав понемногу догадываться, что служит причиной ее недовольства, он долго отвергал это предположение, как недостойное их обоих.
