Забавляясь этой рискованной игрой, старостиха начисто забыла, что любой дождь, даже проливной, начинается с капель. Она без конца ломала комедию и уже сама переставала отличать притворство от истины. С такой запальчивостью она сетовала на измены мужа, так часто и убежденно твердила, будто он засматривается на других, что уже сжилась с этим вымыслом. Как подчас бывает у людей с живым и ничем не занятым воображением, понемногу она начинала верить своей выдумке. Но справедливое возмездие шло за ней по пятам. Старостиху все более угнетала мысль: а что если ее подозрения обоснованны, раз Антош столь слабо защищается? Она принялась всерьез следить за ним, и вскоре ей уже чудилось, будто у нее и в самом деле есть причины обвинять его в неверности. Вдруг она заметила, что он уже не так весел и не выглядит здоровяком. В последнее время Антош и работал и ел без прежней охоты, а порой из груди его вырывался тяжелый вздох. Эти признаки духовной неудовлетворенности, единственным источником которой являлась она сама, старостиха приписывала просыпающемуся чувству к другой. Что для нее могло быть страшнее этого! Неустанно разжигая в себе сомнения, она таяла у всех на глазах. Ночью склонялась над спящим мужем, подстерегала стук его сердца, шепот его губ. И хоть слышала лишь собственное имя, это ее уже не утешало. Душевный покой был нарушен. Она сама подняла на него кощунственную руку и теперь ей оказалось не под силу помешать грозящему обвалу. Каждый поступок Антоша, каждое движение и слово утверждали ее в мысли, что его гложет тоска по другой. Разница в годах, его бедность, ее богатство выступали перед ней с небывалой отчетливостью. Она не верила, что Антош хоть когда-нибудь любил ее, в его поведении усматривала один только расчет. Быть может, принимая ее руку, он уже мечтал о ее смерти… Празднуя с ней бракосочетание, возможно, уже представлял себе другую свадьбу… Старостиха припомнила, что, выходя после венчания из костела, увидела ворону, а не голубя, предвестника верной любви.
Не зная, кого, собственно, подозревать, ибо как она ни шпионила за Антошем, ей не удалось подметить ни одного обращенного в чью-либо сторону нескромного взгляда, старостиха решила поочередно перебрать всех известных ей девушек и женщин моложе пятидесяти лет. Что ни день, она произносила новое имя. Антош выслушивал ее все с тем же внешним безразличием и внутренним негодованием. И пропасть между супругами ширилась с каждым часом.
Наконец слишком туго натянутая струна лопнула.
Случилось это в воскресенье, в храмовый праздник. После обеда все готовились пойти в трактир, где по таким дням не обходилось без музыки и танцев. Хозяева и работники надевали что понаряднее. И тут дьявол снова стал искушать старостиху. Завязывая ленты своего шелкового, расшитого золотом передника, она с испугом заметила, как похудела за последнее время. И вспомнила, что все почему-то смотрели на нее, когда она утром в костеле прошествовала рядом с мужем к своей скамье. Антошу так шли и новый синий сюртук, и высокие, до блеска начищенные сапоги, и бархатный жилет с красовавшейся на нем золотой цепочкой от часов, и только она, жена, не годилась, не шла ему. По крайней мере именно это прочла старостиха в глазах соседей. Она сохла, желтела, старела. А он? Он лишь начинал по-настоящему жить. Ему едва минуло тридцать, а ей уже за сорок…
Эти размышления наполняли сердце женщины отчаянием, и она не удержалась, чтобы не кольнуть того, кто был причиной ее страданий, не могла больше мучиться в одиночку, даже если бы речь шла о спасения ее души.
— Что ты сказала? — мрачно переспросил Антош. Он нарочно не захотел понимать услышанного, чтобы не ссориться в такой торжественный день. Думал, она не решится повторить, но она вновь и еще злее произнесла:
— Я говорю, что хотела бы взять к нам девушку, которой можно доверить дом и детей, когда я ухожу на целый вечер и целую ночь, как, например, сегодня. Да только…
— Что «только»? Твое хозяйство вроде бы приносит достаточный доход, чтобы нанять лишнюю служанку, если она действительно тебе нужна.
С тех пор как старостиха переменилась к Антошу, он никогда не позволял себе сказать «наше хозяйство». И жена его уже не поправляла.
— Не о том речь. Я сама знаю, что могу и чего не могу. Но я не потерплю сраму в своем доме…
— Какого сраму?
— Не тебе спрашивать!
Антош и впрямь больше ни о чем не спрашивал, только перестал одеваться. Он почувствовал, что опять надвигается гроза! Но хотя старостиха не могла не заметить, как изменился он в лице, это ее не остановило.
— Какая-нибудь грубая девка, не дорожащая своей честью, мне не нужна, таких у меня полон дом. А воспитанной девушке, которая по-настоящему заменила бы меня в доме и возле детей, я не хочу портить жизнь…
Это уже переходило всякие границы. Антош не мог больше притворяться, что не понимает намеков. Терпение его было на исходе. И с угрозой в голосе он произнес:
— Похоже, ты надумала подразнить меня веселой шуткой… Но не забывай, жена — много зла произошло оттого, что люди шутили невпопад.
