К закату выбрались на западный участок яйлы. Якунин уходит на разведку, а Маркин поит обессилевшего радиста горячей водой.
Вскоре Якунин возвращается.
— Напал на тропу… Пойдемте к Чайному домику.
Тропа все круче. Вот она вьется по кромке обрывистой скалы. Радист бледнеет, руками хватается за снег. Неожиданно он вскрикивает и падает.
— Д-е-р-ж-и-с-ь! — Маркин бежит на помощь, но поздно. Радист проваливается, как в пучину.
Маркин и Якунин стоят над бездной, молчат.
— Э… э… э!.. — кричит Якунин.
В ответ ни звука…
Через час Якунин и Маркин находят радиста… Он без дыхания лежит на глыбе диорита… Рация и батареи разбиты.
— Эх, и везет, черт возьми! — кричит Маркин и закрывает руками лицо.
— Рация у партизан есть, — успокаивает его Якунин и тянет за рукав. — Надо двигаться…
Вечерние сумерки… Журчит хрустально-чистый родник. По ущелью стелется морозная дымка.
Отчетливо слышно дыхание Севастопольского фронта. Внизу, в долине облако густого дыма над станцией Сюрень. Это бьют из города наши дальние морские батареи.
Рядом со мной прохаживается комиссар. Разговор не клеится.
— Ты, кажется, что-то надумал? — спрашиваю я Домнина.
— Вот я и надумал, чтобы сняли Красникова и прислали тебя.
— Вот, оказывается, кому я обязан назначением. Ничего себе, удружил, — невольно улыбнулся я.
Мне было трудно. Я вспоминал наши первые партизанские бои, вспоминал Македонского, Кривошту. Как бы они поступили, будучи на моем месте? Во всяком случае руки бы не опустили.
— А получилось не плохо! — серьезно сказал Домнин. — Так вот, мне кажется, нам нужно решить три задачи: накормить людей, установить связь с Севастополем, перейти в Заповедник. Командующий нам разрешает.
— А основная наша задача: бить фашистов, помогать Севастополю. Только боюсь, способны ли сейчас на это партизаны? — спросил я.
— По-моему, способны. Я приглядывался, беседовал — люди хорошие, много коммунистов. Когда я пришел к ним, они выглядели лучше. Но нам не повезло. На второй же день после моего прихода напали каратели. Люди измотались. Продукты кончились. Красников совсем растерялся. Сначала партизаны ждали, что Иваненко принесет продукты с базы. Но в последние дни все, да и сам Красников, уже перестали надеяться. Я вчера провел партийное собрание, — продолжал комиссар. — И был у меня с народом откровенный разговор. Все коммунисты согласны сейчас же выйти на операцию. Главное добиться того, чтобы люди поверили в себя. А этой веры уже не было и у командования. Подумай, что за бойцы у нас! Ведь они уже больше трех месяцев живут в кромешном аду. Фронт рядом, под боком дивизионные тылы врага, масса гарнизонов, недалеко от нас немецкие дальнобойные батареи.
Я слушал комиссара и хорошо понимал, что пятый район находится в чрезвычайно сложном положении по сравнению с другими партизанскими районами Крыма.
— Мы частенько сравниваем наших людей с разведчиками, — продолжал Домнин. — Но когда командир посылает во вражеский тыл своих подчиненных, хотя бы на три дня, вся часть заботится о них. Если они, выполнив задание, возвращаются к своим, — это считается большим подвигом. Их радостно встречают, кормят, отводят в теплые землянки, о них говорят, их награждают. А у нас? Кругом враги, а награда — товарищеское спасибо. Мы сами себе врачи, сами и интенданты… Вот уже более ста дней в тылу врага, почти рядом с фронтом, без связи с Севастополем. Это разве не подвиг? Подвиг, и трудно повторимый. Только советским людям он под силу.
Домнин замолчал. Потом, как бы извиняясь, добавил:
— Я, кажется, тебя агитирую?!
— Это хороший разговор…
— Правильно, нужный. Ты молодой коммунист, в больших партизанских начальниках не ходил, да и не комиссарил. Нам сразу надо найти веру друг в друга. Найдем, командир?
— Найдем, комиссар…
Поднимаясь по крутой тропе, мы с комиссаром встретили деда Кравца. Он, размахивая руками, бежал к нам. Что там случилось?
— Товариши начальныкы, связь из Севастополя! Ей-богу! Прийшлы военный и гражданський, наш Якунин, той самый, шо фрицив на Чайном домике богато с пулемета положив, — выпалил одним духом старик.
Мы бросились бегом. У входа в землянку столкнулись с Калашниковым. Он кого-то ругал:
— Прислали людей, а радио нет!
— Не может быть?!
В землянке негде было повернуться.
Военный без петлиц с трудом сделал шаг в нашу сторону.
— Вы начальник района? Разрешите доложить: прибыла связь из Севастополя. Высадились в Голубом заливе с катера-охотника. Прошу, — протянул он мне два синих, запечатанных сургучом пакета: шифр и расписание работы радиостанции.
— А где же станция? Как вас зовут?
— Старший лейтенант Маркин, а рация… Погиб радист, погубил все, товарищ начальник. Нам сказали, у вас есть рация.
— Кто говорил? Где рация, батареи? — разволновался я. — Эх, какая была возможность установить связь с Севастополем!
Маркин с виноватым видом смотрел на нас.
— Как думаете возвращаться обратно и когда?
— Как и когда прикажете.
— А вы знаете, что линию фронта пройти невозможно?
— Пошлете, пойду и перейду, — твердо ответил Маркин.
Я поинтересовался, откуда у него такая уверенность.
