Летчик все-таки сделал заход… Самолет — ниже, ниже… Вот колеса коснулись земли — самолет бежит по котловану, но — площадка мала. Машина, пробежав ее, клюнула носом. Раздался треск… и наступила тишина.
На мгновение все замерли, потом бросились со всех сторон к машине…
Над полуразбитым самолетом стоял юноша в форме морского летчика, широко улыбаясь, сияя синими глазами.
В аккуратно пригнанной форме каким нарядным показался он нам! При виде этого молодого летчика в форме советского офицера всех нас охватило чувство огромной радости: это же наш летчик, из нашего Севастополя, с нашей Большой земли!
Все тянулись к летчику, всем хотелось пожать ему руку, поговорить с ним, прикоснуться к его одежде.
Из второй кабины показалась голова, а затем появилась и фигура еще одного гостя в форме сержанта. Но страшно взволнованное, виноватое лицо его говорило о каком-то несчастье.
Оказалось, что во время посадки радист, желая сохранить рацию, взял ее на руки и — разбил о борт фюзеляжа.
Опять терпели мы неудачу со связью. Но в эту минуту никто из нас не мог думать о рации. Все были охвачены общим порывом радости.
На поляне собралось несколько сот партизан. Вот они, эти люди, перенесшие тяжелую зиму 1941—1942 годов. Одежда немецкая, румынская, гражданская, наша армейская, пилотки, папахи, шлемы, сапоги, ботинки всевозможных фасонов, постолы. Такое же разнообразное вооружение.
Конечно, за месяцы, проведенные в лесу, каждый много думал о судьбе Родины, Севастополя, армии, людей, о своей судьбе и каждый по-своему переживал трудности этих дней. Но я не ошибусь, если скажу, что вера большая вера — всегда была с нами, иначе мы не могли бы быть теми, кем были в этих нечеловеческих условиях.
Сержант достал из самолета пачку газет и брошюр. Все бросились к газетам: «Правда», "Известия", "Маяк коммуны", "Красный Крым".
— Ребята, а ведь и правда, газета «Правда». Смотрите, вот она! — я размахивал над головой газетой месячной давности.
Это была наша родная газета, и, конечно, в данном случае свежесть ее определялась не датой выпуска. Партизаны расхватывали газеты, тут же читали. Некоторые просто держали их в руках, у многих в глазах стояли слезы.
Только поздно вечером партизаны разошлись по своим местам.
Северский пригласил летчика и радиста к себе в штаб. Крепко пожимая нам руки, летчик отрекомендовался:
— Младший лейтенант Герасимов.
Из его рассказа мы узнали, что после того, как в начале марта 1942 года в районе Чайного домика нам были сброшены продукты и была установлена радиосвязь, в Севастополе долго ждали наших сигналов, и… напрасно.
Молчали мы по известной причине — умер наш радист.
Нас ждали в эфире до первых чисел апреля. Потом послали самолеты на поиски, но погода была нелетной, горная цепь покрылась молочно-белой пеленой.
— Несколько дней назад в Севастополь прибыли ваши связные — Кобрин и другие, — рассказывал Герасимов. — Во время бомбежки станции Альма я, прикрывая наших бомбардировщиков, делал большие круги, попал в район леса и заметил несколько костров. Подумал: а не партизаны ли их жгут? Место совпадало с данными Кобрина.
Прилетев на базу, я доложил командованию свои наблюдения. Через два дня получил приказ лететь и искать вас. Летал дважды, кружил над лесом, но… никаких признаков партизан. Эх, думаю, — неудача! Наверное, ушли партизаны в новые районы. Решил пофигурять над лесом… Обратят же внимание, черт возьми, на красные звезды! Так и вышло. Смотрю, зажегся один костер… второй… третий… Сердце забилось от радости. Хотел сесть, но не нашел поляны для посадки. На всякий случай присмотрелся тогда к одной площадке, на которой горело несколько костров. Та самая, куда я сегодня так неудачно сел.
— Как же вы рискнули днем лететь в тыл к немцам на «У-2»? Ведь любая пуля — ваша, — спросил Никаноров.
Летчик помолчал. Мы закурили привезенные им московские папиросы с длинными мундштуками.
— Дело было так, — затягиваясь нашим партизанским самосадом и задыхаясь от его крепости, продолжал летчик. — Обрадованный успехом, прилетел я в Севастополь и прямо с самолета побежал к командиру части. Доложил обо всем виденном. Командир приказал отдыхать. В землянке меня окружили товарищи-летчики. Я рассказал им, что лес-то партизанский — сотни костров!
— Так уж сотни, — улыбнулся комиссар.
— Не знаю, но мне показалось, что весь лес был в партизанских огнях. После моего рассказа подходит ко мне Виктор, мой однокашник, и говорит: "А если днем, на фанерке — др… др… др… — и в лесок? Как ты думаешь, разрешат?" Я промолчал, а сам снова к командиру. Ему и выложил все: "Разрешите полететь на «У-2» с радистом к партизанам". Командир усмехнулся и показал мне двенадцать таких же рапортов.
Но к вечеру все же вызвали меня в штабную землянку и сказали:
— Лети, тебе предоставлена такая честь.
— Вот, собственно, и все. Дали радиста, и мы полетели, но, видите, неудачно — рацию поломали, а Севастополь ждет, — закончил летчик свой рассказ.
Было ему всего девятнадцать лет.
