Лет пять назад на ткацкой фабрике проходило совещание стахановцев. Так же был залит огнями зал клуба итак же в креслах сидели люди, готовые слушать ее. Она стояла на трибуне и не знала, с чего начать. Помнится, во втором ряду сидела мастер их отделения — Мария Петровна — маленькая, сухонькая женщина в очках, и Маслова, глядя на нее, заговорила легко и просто о своей работе, о том, как обслуживает четыре станка. И на миг ей представилось, что не было этих быстро пролетевших пяти лет, нет войны, никуда она не выезжала из родного города и происходит не съезд животноводов в незнакомом ей волжском городе, а совещание стахановцев на фабрике.
Анна Степановна подняла глаза, увидела сидящих в зале людей: все те же простые русские лица. И заговорила так, как говорила тогда, пять лет назад, на рабочем собрании:
— У нас на фабрике такой был заведен порядок: если договорились делать что-нибудь — так без отказа.
Сидящий за столом в президиуме черноволосый член правительства, с орденом в петлице, повернул в ее сторону голову. На нее смотрел и докладчик, болезненный, полный человек, сидящий рядом с черноволосым. Ее слушали в президиуме, слушали в зале. На мгновенье Маслову охватила оторопь: «А вдруг не то скажу, что надо? Запнулась было, но черноволосый подбадривающе кивнул головой, и она продолжала. Рассказала обо всем: о производственном совещании, и о первой дойке, и как Зоренька опрокинула дойницу, и как заболели телята и их отпаивали черным кофе с молоком; упомянула и Евдокию.
— Сказать вам по секрету, товарищи, где я коров раньше видела? На скотных базарах! Боялась, ну-ка, думаю, рогами подцепят. Городские мы люди. Но попала на ферму, сказала себе: «Назначили тебя, Анна, дояркой, не ударь лицом в грязь, покажи, что такое рабочий класс». И теперь могу сказать, товарищи, Евдокию опережаю. Злится, ух злится, а мне это и надо. Злая она лучше работает, тянется за мной, и такие у нас пошли удои — больше нашего ни в одном колхозе нет.
— Как этого достигли, расскажите, — попросил черноволосый.
— Как? Наш заведующий Шаров — особенный человек. Утром начнет обуваться, к обеду обуется, зато так сапоги оденет, — потом с ноги не стащит. Все устроил, что советовали ему. Человек не гордый, только надо умеючи повести дело, чтобы не заметил, что его подталкивают, а будто он сам догадался. У каждого человека, как бы это сказать, вроде жилы слабой, найди эту жилу, и человек обернется к тебе всей душой, всем сердцем к тебе потянется. Катерина! Скажи ей ласковое слово, похвали — разорвется, сделает. А Евдокию, эту подзадорить надо, обозлится, рога чорту свернет.
Масловой долго и шумно аплодировали. Сидящие в зале доярки и телятницы, конюхи, чабаны признавали за ней, старой ткачихой, право считаться лучшим животноводом.
Когда вернулась на место, Трегуб похвалила:
— Замечательно говорила.
— Ну? — не поверила Маслова.
— Честное слово, лучше всех.
Занавес медленно опустился. Маслова сидела неподвижно, устремив глаза на сцену, где только что хор певцов, одетых в старинные одежды, славил великий русский народ.
— Понравилось? — спросила Трегуб.
— И не говори… сказка.
— Это не сказка, а быль. Все было, как на сцене показали.
— Геройский старик. И сейчас таких много. Сын Алексей недавно письмо прислал…
Вышли на улицу. После духоты в театре, охватила прохлада. Было приятно вдыхать чистый свежий воздух. Под ногами с легким хрустом ломался тонкий ледок. Настороженный лежал город. Он был полностью затемнен. Не горели уличные фонари, безмолвно, с задрапированными окнами стояли дома. Автомашина с закрашенными фарами, как огромная ящерица, зашипела мимо на асфальте. Трамвай, прикрыв фонари, заскрежетал по рельсам. Прохожие встречались редко.
— Не нравится мне город вечером, — произнесла Маслова, — сразу чувствуешь — война.
— А жизнь идет, вот мы оперу слушали… Удивительное существо человек, — рассуждала Трегуб, — много ли звуков, а гляди, что человеческий талант создает. Слушаешь музыку и на душе становится просторно, светло.
— В веселый час и смерть не страшна.
Мимо поспешно прошли двое военных. Маслова услыхала обрывок разговора:
— Узнали дорогу мерзавцы.
— Забудут, отучим.
Обогнала женщина. Маслова перехватила ее взгляд — взволнованный, растерянный. Шедшие немного впереди девушки вдруг побежали, и дробный стук каблуков гулко раздавался на пустынной улице. Трегуб стала серьезной.
— Что-то случилось. Постой, постой, слышишь?
Со всех концов города явственно доносились короткие прерывистые заводские гудки.
— Тревога!
— Этого еще нехватало, — Трегуб подхватила Маслову под руку, — может успеем, проскочим.
На углу их задержал постовой милиционер.
— В садике у театра — щели, вернитесь.
— Нам недалеко, — возразила Трегуб.
— Вам говорят.
В этот момент близко, разрывая воздух, ударили зенитки, и над головами, шурша, словно волоча за собой куски шелка, взметнулись ввысь снаряды.
— Дождались, — осуждающе, таким тоном, словно женщины были во всем виноваты, произнес милиционер, — прячьтесь, что же стоите!
Не выпуская руку Масловой, Трегуб кинулась обратно.