«Никуда, видно, от войны не уйдешь. Сколько народа, от смерти спасаясь, кинулось с родных мест на восток. Приехали и мы за Волгу, от войны убежали. А война — за нами по пятам. Страшное время идет. Переживем ли?»
Эта ночь, заседания съезда и то приподнятое настроение, какое испытывала все это время, утомили ткачиху. Да и легкая контузия, полученная при бомбежке, давала знать. Много позже, перебирая в памяти все, что произошло в городе, Маслова путала и факты и даты. Когда была бомбежка? До выступления на съезде члена правительства или позже? Член правительства произнес большую речь и тепло отозвался о ней.
— На таких людях земля держится наша, такими людьми народ может гордиться, им особый поклон.
Весь зал захлопал в ладоши, а она, смутившись, поднялась с места и поклонилась сидящим в зале, что вызвало новые аплодисменты.
После окончания съезда, получив железнодорожный билет и трогательно распрощавшись с Трегуб, она приехала одна на вокзал. Зоотехник задержался в городе. Поезд опаздывал на три часа. Это даже обрадовало: есть время посидеть, отдохнуть, побыть наедине со своими мыслями.
Зал ожидания был переполнен, и Маслова после долгих поисков разыскала в полутемном коридоре, соединяющем зал ожидания с агитпунктом, свободный стул. Села, положив у ног деревянный баул, и только тут почувствовала, как устала за эти дни.
Мимо взад и вперед сновали люди. Плача, прошла молоденькая девушка. Ее востроносенькое, почти детское личико было залито слезами, сгорбившаяся маленькая фигурка вызывала жалость. Девушка судорожно всхлипывала, хваталась за голову, жалобно вскрикивала: «Что же это такое, что такое». У нее только что украли корзину — все ее состояние. Прошли двое военных, один говорил:
— Иного пути нет — Кочетовка, а там если застрянешь…
Пожилой бородатый гражданин раздраженно бросил благообразной старушке, еле поспевающей за ним:
— Теперь ищи, будет дожидаться, как же…
Беспокойство этих людей безотчетно передавалось Масловой.
«И куда спешат, и зачем тревожатся? Все уедут».
В нескольких шагах от нее, у большого окна стоял книжный киоск. Около него задерживались пассажиры, покупали конверты, почтовые марки. Прихрамывая на правую ногу, тяжело опираясь на костыль, подошел высокий военный в шинели. Бегло оглядел полки, что-то сказал продавщице, та подала толстую книгу. Военный прислонил к прилавку костыль, взял книгу, но прежде, чем развернуть, подержал на ладони, любуясь золотым тиснением на корешке. Потом начал перелистывать, иногда задерживался на странице, читал. Захлопнул, полез в карман за деньгами, на мгновенье повернулся боком. Маслова увидела большое ухо, мясистый крупный нос, слегка выдавшийся подбородок, заросший щетиной. И нос, и подбородок показались знакомыми, видела она где-то этого человека. Но где? Военный расплатился, сунул под мышку книгу, взял костыль, повернулся… И Маслова глазам своим не поверила. Прямо на нее шел Алексей. Боясь ошибиться, страстно желая, чтобы было так, как показалось, опасаясь голосом вспугнуть появившееся видение, она чуть слышно позвала:
— Алеша.
Военный не расслышал зова, но заметил порывистое движенье Масловой, увидел ее взволнованное лицо и заспешил к ней, волоча больную ногу, стуча по каменному полу костылем. Худое небритое лицо его озарилось улыбкой:
— Мать!
Маслова кинулась навстречу:
— Сынок!
Через минуту они сидели на стульях рядом, она плакала и смеялась, целовала его в небритые щеки и прерывающимся от волнения голосом твердила:
— Сынок мой, сынок.
Алексей ласково смотрел на мать:
— Вот и встретились, нашли друг друга. Земля не так то велика. Откуда едешь, куда?
Она гладила рукав его жесткой солдатской шинели:
— Какой ты худой и на висках седина. Еле узнала.
— Ничего, мать, были бы кости. А я ведь к тебе, выписали из госпиталя, дали отсрочку на шесть месяцев. Поживем! Вот книгу купил. Почитаю в деревне. Ну, как живешь?
Ее лицо сияло счастьем. Проходившие мимо люди обращали на нее внимание. Много ли нужно матери! Ее сын, больной, похудевший, постаревший, но живой, родной снова с ней. Больше ей ничего не надо.
Виктор был любимец и баловень Анны Степановны. Алексей — ее гордость. О Викторе она говорила пространно, с теплотой и лаской, про Алексея — сдержанно, немногосложно, с затаенным тщеславием:
— Голова!
Этот серьезный, замкнутый, всегда о чем-то думающий человек, родной ее сын, был непонятен с ранней юности. Рос он со всеми детьми, жил в одних комнатах, а будто шел стороной, своей особой дорожкой. Иногда не замечала его по нескольку дней, он сам напоминал о себе причудами и затеями. Подростком увлекся механикой. Постоянно что-то строгал, стучал ручником, пилил, сорил опилками и железной стружкой, вызывая нарекания:
— Опять напакостил.
Он отрывался от работы, смотрел сумрачно на загаженный пол:
— Уберу.
— Что это строишь? — спросила его однажды.
— Корабль, вот гляди, — и стал объяснять.
— В кого такой уродился, — удивлялась Маслова.