Вышли на улицу. Как обведенные тушью, высились здания. Блестящими струями текли вдаль трамвайные рельсы. Четкими линиями прорезывали воздух провода, Над городом плыла тихая весенняя ночь. И было все, как обычно в эту пору: с Волги тянуло легким свежим ветерком, еле различимый доносился запах старых лип из городского парка. Высоко в небе стояла круглая луна, пониже ее, вися в воздухе, горели ракеты, освещая большой старинный город. Было трудно представить: как этот огромный красивый город мог бы превратиться в груду бесформенных развалин. Многое видал он на своем веку: и Стеньки Разина струги, и пугачевские пушки, давшие залп с окрестной горы по городскому валу, и Петра, встретившегося здесь с калмыцким ханом, и народное ополчение в двенадцатом году, и рабочих дружинников, стрелявших в Октябрьские дни по городской управе, где засели эсеры. Но такого вражеского воздушного налета еще не переживал.
Женщины шли молча по улице, каждая занятая своими мыслями. Мимо пронеслись пожарные машины, блеснули и погасли каски пожарников.
— Где-то горит.
Близко ударила зенитка, еще и еще, ей отозвались другие, слева, дальше, больше, и сразу, как четверть часа назад, надвинулся вибрирующий металлический гул.
— Опять! — вскрикнула Трегуб и потянула за руку ткачиху. И тут произошло такое, что Маслова помнила долгие годы.
Впереди, квартала за два, на крыше каменного здания внезапно расцвел огромный огненный бант, кирпичная стена здания, словно подрезанная, накренилась, медленно, плавно, бесшумно, как в кинокартине, повалилась на мостовую и рассыпалась щебнем, поднимая пыль. Только после этого донесся оглушающий грохот, будто раскололось небо и обрушилось на землю. Маслову с силой толкнуло в грудь, она упала, стукнувшись головой об асфальт. На глаза наплыл туман, но она ощущала себя, понимала, что лежит на тротуаре.
«Вот и моя очередь пришла. Неужели?»
И опять не страх, а удивление испытывала в эти мгновенья Маслова.
— Не ранена, жива? — тревожно спросила Трегуб, — вставай, Анна Степановна, вставай, голубушка, если можешь. Вот горе, вот беда, не сбросил бы еще бомбу. Ну, как, ну что?
— Ничего, — ответила Маслова, с трудом приподнимаясь, — жива. Голова только… Как-нибудь… Дай руку, что-то сил нет.
Трегуб взяла ее под руку.
— Уйдем отсюда подальше. Ах, попали мы с тобой, Анна Степановна!
Маслова шла медленно, пошатываясь. Ее слегка тошнило, в затылке тупой болью отзывался каждый шаг.
Свернули в боковую улицу и невольно остановились. Полнеба озарялось багровым заревом. Оно то вспыхивало, то угасало. По мостовой разливалась широкая огненная река, а на краю этой реки, в конце улицы, за крышами, вскидывались длинные языки пламени и вихрились космы серо-пепельного дыма. В нескольких шагах, на тротуаре, раскинув руки, вся освещенная заревом, лежала женщина. Около ее вытянутой руки валялась «авоська» с выпавшим наполовину караваем хлеба.
— Гляди, — вскрикнула Маслова и, уже не ощущая слабости, не чувствуя боли в затылке, поспешно, как только могла, подошла к женщине. Опустилась на колени, пристально смотрела в лицо лежащей. Оно было бледным и спокойным, глаза закрыты, в уголках губ застыла скорбная улыбка.
«Дома детишки» — вспомнилась жалоба.
Подбежала девушка с санитарной сумкой через плечо, опустилась рядом.
— Ранена? — Взяла руку лежащей женщины. — Пульса нет. Помогите, держите голову.
Маслова машинально помогала девушке бинтовать неподвижное тело. Липкая кровь окрашивала бинт.
— В больницу надо, — посоветовала ткачиха.
— На углу аптека, можно вызвать карету скорой помощи, — сказал подошедший мужчина.
— Бесполезно, кажется, — санитарка поднялась с колен.
Маслову кто-то бережно взял под руку, помог встать и голосом Трегуб произнес:
— Пойдем, Анна Степановна, пойдем, голубушка, тут уже ничем не поможешь.
Маслова снова почувствовала слабость и боль в затылке. Она шла по озаренной улице, плохо соображая где она, не слыша, что говорила Трегуб. Давно умолкли зенитки, небо в той стороне, куда они шли, было, как вчера, как третьего дня, ясное, чистое. Сонный и безмолвный лежал вдоль Волги город. Неужели была стрельба? И шипящий шорох снарядов и гул вражеских самолетов? Тишина, мир, спокойствие. Лишь отсветы далекого пожарища озаряли улицы.
— Говорят, все-таки сбили один самолет, — сообщила Трегуб.
— Что? — переспросила Маслова, плохо соображая. Ныл затылок, на глаза попрежнему наплывал туман.
Ночью в гостинице она плохо спала. В разгоряченном мозгу всплывали одна за другой сцены: то высокий чабан рассказывал о нападении волков, то близко склонялся черноволосый с орденом член правительства: «Хорошее было ваше выступление», то вдруг возникал поющий Сусанин. Все это связывалось невидимой цепочкой, все было как бы продолжением единого большого важного действия. И чабан был так же нужен, как и Сусанин. А затем все запутывалось, как в небылице: металлический гул самолетов, глухие удары бомб и лежащая на тротуаре мертвая женщина.
Маслова ворочалась на кровати, сжимала руками разгоряченный лоб.