— Война измучила людей. И я не такая стала, и ты замаялась. Что делать! Кончится война, кто уцелеет, счастлив будет. После грозы всегда наступает хорошая погода. Заживем! Чтобы с тобой ни случилось, Ксаша, если и замуж выйдешь, ты мне родня, помни это: тебя Витенька любил, а это для меня самое близкое, самое больное.
В этот же день на родину было отправлено письмо: «Скорее хлопочи».
Евдокия вернулась к вечеру с порожним бидоном. Тетка Наталья встретилась с ней, спросила:
— Задорого продала молоко?
— Даром отдала.
Наталья головой покачала.
А дня через три на имя Червякова пришло из района, из госпиталя письмо. Раненые бойцы писали:
«Спасибо большое, дорогие товарищи, за вашу ласку и заботу. Молоко вкусное, жирное, видно, ваши доярки хорошо ухаживают за коровами. Особенное наше почтение Евдокии Павловне Батиной»…
Червяков даже на стуле привскочил:
— Евдокия!
Запустил пятерню в волосы, растрепал прическу:
— Как это мы сами не догадались.
С письмом в руке отправился к Евдокии. Она на огороде картошку полола.
— А ну, озорная, иди сюда! — позвал он. — Ты это сама догадалась или надоумил кто?
— О чем говоришь?
— Будто и не знаешь. Раненым молоко отвозила?
Евдокия подозрительно смотрела на него, пытаясь разгадать: одобряет он или осуждает. И решила обороняться.
— От своей коровы, не бойся, не от колхозных.
— Я не про то. Если каждая хозяйка хотя бы по литру даст, да мы прибавим, что надоим сверх плана, соображаешь, какое озеро молока наберется! Сколько раненых можно подкормить! Сама придумала, говорю, или подсказал кто?
— Ну, сама.
— И как это ты…
— Диво! Привыкли поносить: Евдокия — поганка, Евдокия — дура. Хлеба не взял тогда от меня, не надо, мол. Думаешь, мне это не обидно, точно в поле обсевок.
— Так, так, — произнес Червяков, — значит, совестно стало, стыдно стало.
— Пошел ты к бесу со своею совестью, — возмутилась Евдокия. — Не погляжу, что ты председатель, возьму дрючок, да огрею по спине. Совесть! Что я украла или обманула! Чего мне стыдиться. Захотела, понесла молока, не захочу, хоть молись на меня — не дам. И ты мне не указчик!
Словом, так отчитала, Червяков еле калитку разыскал. Вышел на улицу, как из бани, руками развел.
— Не дай боже жабе хвоста, кочетом закричит. Чорт, а не баба. Ты ее хвалить, она ругаться. Подойди к такой с агитмассовой работой.
Маслова услыхала, по-своему рассудила:
— Я же говорю, Евдокию обозлить надо. У каждого человека жила становая, найди ее и вей веревки.
На дворе шумно играли дети. Колюшка, шустрый, востроглазый мальчуган хлопнул Валю по плечу, отбежал на средину двора.
— Догоняй!
Валя бросилась за ним, мальчик крупными прыжками отскочил к сараю, Валя — к нему, он, легко неся свое тело, согнувшись, метнулся к воротам. Он был неуловим. Скаля белые зубы, дразнил:
— А вот не поймаешь, не поймаешь.
Валя совсем было догнала, протянула руки, пытаясь схватить его за рубаху, он увернулся, быстро присел, она, не рассчитав движение, сразбегу налетела на забор, ушибла ногу. Всхлипнула и медленно прошла к крыльцу, села на ступеньки. Лицо у нее было бледно, прядь волос у виска слиплась от пота. Колюшка присмирел.
— Давай по-другому играть.
— Не хочу.
— Эх, ты, плакса.
— А я бабушке скажу.
— Говори.
Колюшка запрыгал на одной ноге, озорно засвистел.
Валя равнодушно следила за ним.
— Давай в чижика играть, — предложил он через минуту.
— Не хочу.
— Давай поиграем, — не унимался он.
— Не буду, не буду! — закричала Валя яростно и затопала ногами.
Эту сцену и застала Маслова, вернувшись со стойбища.
— Коля, опять, — сердито сказала она, уверенная, что мальчик обидел Валю.
— Она сама, — оправдывался Колюшка.
— Возьму палку, да палкой… Зачем девочку дразнишь? Не плачь, Валюшка, ступай побегай.
— Я устала.
— Устала? — Маслова пристально посмотрела на Валю. Рядом с раскрасневшимся от бега подвижным озорником Колюшкой Валя выглядела хилой и болезненной: уши прозрачные, под глазами темные круги, в глазах всегда пугающая Анну Степановну недетская серьезность.
Анна Степановна присела рядом, обняла Валю.
— Что с тобой, родная?
Валя подняла на Маслову свои большие черные глаза:
— Ничего… Папа опять скоро приедет?
— Как немцев побьет, так и приедет.
— Напиши ему, пускай скорее бьет.
— Хорошо, милая.
Лучше бы, кажется, и не приезжал капитан, только растревожил девочку. Жила она зиму и семье, как свой, родной ребенок и уже свыклась с мыслью, что ни мамы, ни папы больше не увидит и что Маслова — и мать ей теперь и бабушка. Валя называла Анну Степановну то мамой, то бабушкой, по-детски ласкалась к ней, искала и находила у нее защиту от проказ мальчишек. Больше всех озорничал Колюшка. Он сломал куклу, испачкал сажей светлое праздничное платьице, перешитое из блузки. Маслова не на шутку сердилась:
— Одна у тебя сестренка и ту обижаешь. Не стыдно?
— А почему она не играет с нами!
— Она хворает. Лето придет, будем ходить в луга, поправится.