— Ну, положим, спустится к нам ручеек, в реку ж он не превратится! Ты, ты сам откуда будешь?
— А еще один ручей спустится на другую сторону дороги, оросит земли, которые там, и побежит навстречу первому ручью. Сольются они в середине улицы и станут рекой, — он снова взглядом измерил улицу, — а она направится к оврагу. Тут она нужней, чем селу нашему Ачмануку.
— Да где оно, твое несчастное село-то? — Баграт уже злился.
— Вот это ты верно сказал, несчастное, братец... Мое имя Сантро, — произнес чужак, — как тебе легче говорить, так меня и называй... Да, несчастное, это ты верно заметил...
Баграт не ответил — и у этого в башке не густо. Но Сантро прервал молчание:
— В поселке свободные дома имеются?
— Полно.
— Какое твое мнение, братец, хочу я сюда переселиться.
— Да откуда ты?
— Село наше... Ачманук — наше село. Ачманук... Несчастное, это ты верно заметил. Нашим селом речка протекает — чистая, звонкая, человек в ней, как в зеркале, себя видит. Село зеленое — все в садах утопает. Иди хоть с утра до вечера, ни разу о камень не споткнешься. Чернозем. Плодородная земля.
— А чего ж ты переселяться вздумал? — удивился Баграт.
— Чего у нас только нет, Баграт! Фрукты, хлеб, а арбузы, арбузы, Баграт, такие, что сядешь на него, свесишь ноги и земли не достанешь...
— Да где ж это такое, где?
— Ачманук-то?
— Ну да Ачманук, где он?
— А чего ты орешь-то? — обиделся Сантро.
— А что ж мне делать? Ты тут пять часов воду в ступе толчешь, а где твой несчастный Ачманук, так и не сказал.
— Да это ты, браток, верно заметил, несчастный. Ачманук, Баграт, возле Муша[3]. Возле Муша, братец, там.
— Ну, пойми у тебя что-нибудь, — Баграт снова уставился на синюю сатиновую спецовку чужака, чистенькую, отутюженную, и сердито одернул свою рубаху. — Так говоришь, будто прямо сейчас решил из-под Муша сюда перебраться, — пробурчал Баграт и отвернулся от него. — Ты где сейчас-то обитаешь? Семья твоя где? Откуда ты сюда переезжать станешь?
— Эх, братец, это история длинная. Если я сейчас переселюсь, то это уже будет в четвертый раз. Человек свой край родной оставлять не должен. А оставил, почитай, это дерево без корней. Куда тебя бурей задует, туда ты и полетишь. По правде говоря, я не в Ачмануке родился. Беженцами мы были, я в дороге родился, но все-таки считаю себя ачманукцем. Весной сорок пятого... Ты в войне участвовал?
— В войне все участвовали, — сухо ответил Баграт, — даже вон тот шалопай, — он указал рукой на сидевшего возле буфета Артуша.
— Ну если он в войне участвовал, он уже не шалопай, — изрек Сантро. — У каждого свое горе, и у него свое есть, если он так по-сиротски сидит. — И вздохнул. — Да, несчастное село, несчастное... Такова судьба отца, — Сантро выругался, и взгляд его замер на кривой улице. Потом он перевел его на пылающее небо. — Жаримся... Ну так какое твое мнение, Баграт, есть смысл сюда переселяться?
— Да откуда ты теперь-то переселяться собираешься?
— Теперь-то? — промямлил Сантро и опять отвлекся. — Если и сейчас переселюсь, это уже четвертый раз будет... Вон там, братец, есть новый поселок, там я и живу уже полтора года. Кругом болота, мы канавы роем к реке, чтоб болотную воду отвести. Но все зря. Река эту воду не примет, потому что река высоко, а канавы низко. Говорили, сольются болотные воды в одно и потечет река по селу. Но вранье все это, не сольются эти воды, и реки не будет. А если в селе реки нет, разве это село? Не село. По селу непременно должна река протекать... Говорят, в этом поселке, — он показал рукой на центральную улицу, — река будет, прямо в овраг потечет. Так?
— Не пойму я тебя. Не все ли равно, над этими камнями биться или болота осушать?
— Камни что? Камни — это не страшно, братец, лишь бы по селу речка протекала... Будет ведь, говорят... — и размечтался: — Встану утром, погляжу вокруг — красота, речка...
И чужак, заложив руки за спину, понуро пошел по улице, распаренной от полдневного зноя, и слезы его, подобно камешкам, падали и терялись в тяжелой дорожной пыли.
На дороге показался грузовик, взметнул густое облако пыли, которое скрыло Сантро. В кузове лежали пожитки новосела, даже маслобойка. И маслобойка эта всколыхнула в Баграте воспоминания о своем селе, о горах вокруг него. И Баграт вдруг встал, кряхтя, и невнятно выругался. И почувствовал что-то почти родное в своем односельчанине, водителе грузовика.
Мирак вел грузовик. И Баграт вдруг вспомнил, что Арма собирается вытесать гур... Не вытесать ли и ему приличный гур? Все пустословит он, и выслушать его некому, и над речью его задуматься некому. Лучше б и в самом деле гур вытесать, в хозяйстве пригодится.
— Да будь он проклят, этот гур! — произнес Баграт вслух. — От безделья человек в младенца превращается. Гур...
— А кому он нужен-то, гур? — Мирак навис над головой Арма и твердит: — Кому он нужен-то?
Арма молча курит. А вокруг в пыли валяются клинья, молот, лом...
Мирак пожал плечами. Поглядел вокруг как-то обиженно и вновь обратился к Арма:
— Ты бы за это время мог десять таких камней расколоть.
