Арма сошел с крыльца и встал возле Шеро. Шеро, сидя на крыше, глядел на горы и устало жевал цепь. Пес печально глянул на Арма и опять уставился на смутные очертания гор. И так понятен был его взгляд: мол, и ты смотри, на ленте асфальта, обвившей гору, появляются и исчезают огни машин, и напоминают они о том, что и вдали есть горы. А Шеро и без них знает, где находятся его горы...
— Иди ку́сать... — Сынишка Мирака угрюмо стоял на балконе, облизывая губы. И откуда-то издалека, казалось, наплывала влажная зеленая картина...
— Подойди ко мне, — зовет Арма. — Хочешь гур?.. Не знаешь, что такое гур? В него вливается вода, просачивается сквозь камень и капает в кувшин чистая, как слеза, — и понимает, что это не для мальчика. Просто все его утренние надежды, как этот разобиженный мальчонка, отвернулись от него и покинули его. А он настаивает. — Хочешь? — И удивленно расширенные глаза мальчонки напомнили ему фотографию отца...
Когда он еще был школьником и озорничал, мать в бессилии плакала и грозилась: «Арма, отец знает, что ты творишь, он следит за тобой». И он обращался к фотографии отца: «Прости, папа, я больше не буду». И все повторял про себя: «Прости, прости...»
(Сейчас ему захотелось перечитать записки и письма отца, но в комнате было очень темно и он отвел от писем глаза.)
С того весеннего дня (это было перед тем, как покинул он ущелье с матушкой Занан), когда прощался он с могилой отца и отчетливо услыхал его голос — «Арма!» С того дня письма, записи отца стали ему еще роднее и мысленно беседовать с отцом вошло в привычку.
«Ты следишь за мной, отец?.. Следишь?.. И ты мной недоволен?»
«Нет, Арма, я доволен тобой, хоть и срезался ты на экзаменах в университет, хоть и снова разбиваешь ты камни.... В будущем году непременно поступишь».
«Нет, не буду больше пытаться стать философом. Не хочу».
«А я хочу, Арма, ты ведь знаешь. Я матери с фронта написал: если не вернусь, пусть мою мечту осуществит Мирак, станет хорошим физиком или хорошим философом. И пусть он опирается на природу, в ней объяснение всему.
Верю в то, что сгинет враг, русская зима тому порукой, таких буранов край еще не видал, но мы держимся. Прямо чудеса: спим в окопах и встаем здоровые, а у немца кровь в жилах стынет. Русская природа, как русский человек, над собой никого не потерпит... Это я писал твоей матери, Арма... А ты перечитай письмо еще разок...»
«Перечитаю, отец. Но больше не буду пытаться стать философом. Кроме тебя, этого никто не хочет, это никому не по душе. В конечном счете, я должен доказать Еро такое, что его огорчит: не хлебом единым жив даже тот человек, который этот хлеб растит...»
«Знаешь, может, я с тобой и согласен. В конце концов, какая разница, кем ты станешь, лишь бы честно жил. Главное, что ты сейчас бьешься с камнем, потом вырастишь сад. Философов теперь много развелось, а тех, кто сады растит, мало».
«А я в самом деле ращу сад или вырываю у этих камней свой кусок хлеба? Неужели камни эти — не враги мне? Не самые злейшие враги? Раньше казалось, что камни эти — земля и семя, и надо просто потрудиться — вырастить сад, вытесать гур... А теперь сдается, что я себя обманывал».
«Не может камень быть врагом человека, Арма. Мне больно, что ты поссорился с Мираком, но ты прав. Если б гур или еще что-нибудь в этом роде было бы лишним, человек бы не вышел из пещеры. Если наступит день, когда все мышцы человека станут работать только на хлеб, пиши пропало, вернется человек назад в свою пещеру, к своему первобытному житью-бытью, даже если станет жить в небоскребах... А с Мираком старайся не ссориться».
«Гур — это просто повод. Если б я не срезался, Мирак бы со мной не поссорился, — убедил Арма самого себя, посмотрел на дорогу, по которой уехал Мирак, и улыбнулся. — Ничего, — подумал он, — тебя огорчил, а дядю Еро обрадую... Пойду сейчас сообщу: вот я и вернулся, срезали».
— Товарищ Киракосян... — отец Нерсеса заметил на улице тень. — Вели Нерсо... Машину ему дай... вернемся...
Назик выходит, жмет руку деда, сидящего возле порога, мол, совестно. А сама поблескивающими глазами смотрит вслед Арма, и губы ее рдеют от радости: Арма вернулся... Вернулся!
Ух!.. Ух!.. Ух!.. — раздавалось уханье молота. Варос приварился к работе. Отец его, Ерем, прислонился к стене и, довольный, глядит на крепкие мускулистые руки сына.
Ух!.. Ух!.. Звук изменился... Варос знает, когда камень вот-вот расколется, голос молота и клиньев становится другим — отдаленным, глубоким, мягким: камень перестает сопротивляться.
— Все! — Варос швырнул молот и заметил Арма. — Вернулся?! — И вместо того, чтобы ответить на приветствие, ляпнул: — Что получил?
— Срезался.
— Да нет, я серьезно... — у него перехватило дух. — Что получил?
— Я сказал.
Варос метнул короткий взгляд на отца, и тот счел нужным уточнить:
— Опять, что ли?
— В этот раз еще хуже, дядя Ерем.
— Нехорошо. — «Силенок маловато, так теперь нечего головой о стенку биться».
— На чем срезали? — И Варос энергично повернулся к соседнему участку. — Каро!..
