Арма вдруг заметил, что рукоять молота лежит на земле, а головой зарылся молот в глину. Тяжелый, значит...
— Говорю, ты бы за это время десять таких камней мог расколоть. Что ж, так и будешь пустяками заниматься?.. Ну скажи, на что тебе гур?
— Хочу заняться плаванием.
Мирак разозлился.
— Не могу тебя понять... И связываться с тобой больше не хочу, делай как знаешь. Я вон к этому проклятому рулю пригвожден, — кивнул он в сторону машины, — а то бы превратил собственными руками камень в землю. Ты тут за хозяина, а занимаешься черт-те чем. О пользе не печешься.
— Раньше я думал, что слово «польза» Еро придумал.
— Ну тогда, — язвительно скривился Мирак, — можешь считать, что я сын Еро, а ты сын своего отца. Вот женишься, будет у тебя, как у меня, двое ребятишек, тогда сам полюбишь слово «польза».
— Может быть. Но только «польза» стала главней всех других слов. Вчера в трамвае один пьяный кричал: «Хлеб ест нашу душу! Хлеб!»
— Хватит философствовать, — прервал Мирак. — В трамвае пьяный кричал! Ты тоже так думаешь, потому, видать, и срезался, — Мирак его не пощадил.
Он приехал обедать, но в дом так и не вошел, хлопнул дверцей кабины, и машина рванулась.
Арма растерянно посмотрел вокруг.
Шеро устало жевал цепь, недовольно рычал и тряс головой, отгоняя мух. Потом угасающим взглядом уставился на горы и закрыл глаза.
«Лежал бы он сейчас на Сторожевом Камне, — подумал Арма, — бегал по опустевшему селу, валялся в разрушенном дворе Мело, вскакивал на рухнувшие стены, вдыхал небо, лаял бы, выл бы... Возьму-ка я Шеро и схожу в село». Потом взгляд его упал на зарывшийся в глину молот и он вспомнил, что Мирак взял этот молот в совхозной кузнице. И снова подумал о том, что очень уж тяжел этот молот... Взялся за рукоятку молота, крепко сжал ее и с силой опустил молот на клин... Срезался...
— «Проблема хлеба»[4] — что это за тема? Почему ее предлагают каждый год? Почему нужно писать сочинение о хлебе?.. Вечная тема. Зазубри ее наизусть, не срежешься... Хлеб... Чем дальше, тем крепче стискивал Арма зубы и тем сильнее опускался молот на камень: хлеб-хлеб-хлеб!.. От напряжения у него даже виски стянуло…
Битва с камнем...
Мышцы уже не слушались его, колени подгибались. Он швырнул молот, а в горячих напрягшихся висках пульсировало одно слово: хлеб... хлеб... И на какое-то мгновение ощутил он неподвижность и тяжесть камня.
Образ сада и гура померк. Сад — сплошной камень. И гур — уцепившийся за землю несуразный камень. А сам он — просто усталый человек. И как же справиться с таким количеством камней?.. И вот с этим несуразным, уцепившимся за землю? Что за глупости в голове! Мирак прав, с утра работая, мог бы он расколоть десять таких камней... А то гур!.. Верно писал отец о завтрашних алхимиках: очень уж склонен человек к самообману... Гур... Под этим несуразным камнем лежит кусок хлеба, надо разбить камень и вырвать этот кусок! Вот и все. И под другим камнем есть кусок хлеба, и под третьим... Под каждым камнем лежит кусок хлеба. Схватись с камнем, отними кусок хлеба!.. А что еще нужно искать в этой пустыне, среди этих камней?.. Что?
— Иди ку́сать...
Сынишка Мирака стоит на балконе, прижав подбородок к груди, часто моргая, щурясь от солнца и пыли, и хмуро, исподлобья глядит на Арма.
Вчера вечером Арма его отпихнул, и мальчонка не забыл этого.
Вчера в полдень, когда Арма вернулся из Еревана, мать и невестка растерянно глянули на него и без расспросов поняли, что он срезался. А он наспех, как-то нетерпеливо переоделся во что похуже, собрал валявшиеся в углу балкона рабочие инструменты и пошел на свой участок. Домой он возвратился на закате, спокойно обнял сынишку Мирака и уселся перед телевизором.
В передаче из Москвы показывали последние события во Вьетнаме: руины сел, пылают поля, льется невинная кровь трудового люда... Разве мыслимо в двадцатом веке равнодушно пройти мимо такого преступления?..
Мать как-то суетливо входила и выходила, глядела с крыльца на камни, утрачивающие в сумерках очертания, — жалко сына младшего, ведь из плоти и крови он, живой! И укоряла Мирака в том, что присох он к рулю машины и не помогает брату.
Потом дикторша улыбнулась, объявила программу, еще раз улыбнулась, и на экране стал моросить косой солнечный дождь, заколотились голубые волны, на голубом экране появилась карта Армении, а в углу экрана — памятник Давиду Сасунскому.
И, присмотревшись, можно было разглядеть в карте Армении девушку — голова, чуть повернутая вбок, склонённая лебединая шея, а на груди зигзаг обрыва.
«Поперек горла встанет тот хлеб, что взойдет из этих камней, поперек горла!» — твердила мать.
«Хватит! — неожиданно вскипел Арма, столкнул малыша, сидевшего у него на коленях. — Хватит! — Он встал. — Чего ты раскудахталась?» — И, злой, вышел. Бросился к валявшемуся в углу крыльца молоту и клиньям, задел плечом боксерскую грушу, свисавшую с потолка. Так — с силой ударил ее. Раскудахталась!.. Так — это был нокаутирующий удар. Груша с силой подскочила вверх, потом вдруг веревка завертелась волчком, и из груши посыпались опилки. Так!.. Так!.. Так!..
