Тот сидел возле канавы, разложив на коленях бумаги, на которых были нарисованы разнообразные камни, и теперь он рисовал новые остро отточенным карандашом: круглые, овальные, эллипсовидные, треугольные, многоугольные... Каро грыз кончик карандаша, вдруг все перечеркивал и рисовал новые камни...
Марухян кружил по саду, наказывал женщинам поосторожнее складывать персики в ящики и вдруг заметил Арма. Марухян снова решил было поговорить с ним: осень на носу, пусть побудет до осени рабочим, а там в Карцанке новые бригады создадутся, вот и пусть потрудится день и ночь, как в свое время он, Марухян. Через несколько лет будет у него такой же сад, как тут. Разве честно на готовенькое приходить? Человек тысячелетнюю пустыню в рай превратил, а теперь вроде бы и не нужен стал... Несправедливо... Бригадир сделал несколько шагов в сторону Арма, но у него почему-то заныли колени, он повернулся и пошел к Ерему.
А слезы капали из глаз Ерема, и он злился на себя за это, но они, горючие, все лились.
Подходил Марухян, и Ерем поджал больную ноту, поднялся, свернул к воде, журчавшей между рядами лоз, ополоснул лицо и вслушался в голос воды, влекущий, трепетный. И разволновался еще больше. И еще раз плеснул на лицо воду. Теперь Ерем слышал шаги Марухяна и потому склонился еще ниже, будто за водой следит.
— Ерем, сынок! — «Сынок»! Привяжется же такое дурацкое слово! — Не надрывайся ты, ради бога, ведь ты уже в летах.
«А ты что, младше, что ли?» Ерем провел мокрой ладонью по лицу, сжал подбородок, словно бороду выжимал, потом пригладил ладонью свои жесткие волосы, искоса поглядел на седину Марухяна И позавидовал тому. Да у него самого, у Ерема, поседеют когда-нибудь волосы или нет? Или, может, это тоже какая-то болезнь?
— У тебя что, голова болит?
— Гм... — Ерем надвинул кепку на глаза.
— Тебе, наверно, напекло голову, в тени сиди... вон там... И мне сегодня что-то худо, ноги подкашиваются. — Марухян не притворялся. — Ты слыхал, чтоб я когда-нибудь на здоровье жаловался? Не слыхал. А нынче с самого утра ломота во всем теле, будто я надорвался, и колени подламываются. — Бригадир попытался унять дрожь в ногах, да только языком прищелкнул. — Да, Ерем, старость не радость, пора место молодым уступать, наша песенка спета...
— Гмм...
— Да, спета... — не щадил он себя, сейчас можно было быть искренним, это не в конторе, где полно народу и сидит Киракосян. — Спета... — прошептал он про себя еще раз. И по лицу Марухяна теперь блуждала примиряющая с самим собой улыбка.
Рядом, в нескольких шагах от них, растут персиковые деревья, ряды их тянутся и вправо, и влево вдоль канала, а за поворотом начинаются виноградники. До чего же персиковые деревья хороши! Одно к одному! Стволы у всех одинаковые, кроны... Господи, да есть ли еще где-нибудь такое чудо! Если б одно дерево было побольше, другое поменьше, одно сухим и желтым, другое зеленым, на одном персиков меньше росло, на другом больше, а то все как на подбор!.. Чудо, одним словом. Если б сто ученых на спор попытались такой сад вырастить, не вышло бы, как пить дать, не вышло бы. Такую ухоженную зелень, такие ровные ряды деревьев Марухян видал разве что на картинке в книжке своего внука-первоклассника...
— Знаешь, Ерем, такого персикового сада, как в нашей бригаде, нигде больше нету. Я тебе дело говорю.
— Гм... — Ерем был раздражен: бригадир болтает и нарушает тишину. А в ней сказочные краски и шепоток воды, бегущей по каналу за спиной Ерема. Вроде бы вода, а журчит себе тысячу лет, да что там тысячу, с тех пор, как Мать-гора на земле стоит! А жизнь человека — что огонек спички. Вспыхнет и нету...
Вода рвется сквозь полуоткрытые заслонки, бурлит, переливается на солнце, как будто в ней радуга, шумит. И шум этот слышит Ерем издалека-издалека, словно из сказки. И уж совсем сказочными казались всплески воды, бегущей по канавкам между рядами виноградных лоз.
«До чего же хорош белый свет, — подумал Ерем. — Счастлив тот, кому отпущен долгий век...»
— Да, такого персикового сада, как в нашей бригаде, нигде больше не сыщешь, — казалось, сам с собой разговаривает бригадир. — Деревья только-только начинают урожай давать, на следующий год урожай вдвое больше будет, через год еще больше, а потом...
Бригадир окинул взглядом границы своей бригады, а на сады соседней бригады даже не взглянул, не заметил их — не было ничего там, по ту сторону дороги, пустыня там была, и все. Зеленый горизонт обрывался здесь, у края оврага.
— А большая площадь у нашей бригады, Ерем.
И пусть другим остается весь белый свет, Марухяну хватит и этого зеленого лоскута, Марухян не променяет его на целый мир. Такого персикового сада нигде больше не сыщешь. А каков виноградник! Разве сосчитаешь, сколько в нем лоз? Каждая лоза — как огромная наседка. Осенью из-под каждого ее крыла не меньше ведра винограда соберем... На будущий год — вдвое больше, через год — еще больше...
— Жаль, Еро, что старость пришла, жаль...
